• Интервью Владимира Анохина с Ф.З.Лепеленко, 9 иап/211 гвиап


    Ферис Захарович Лепеленко

    — В каких авиашколах Вы учились?

    В 1937 году я поступил в ремесленное училище завода Петровского, и в 38-м — в Днепропетровский аэроклуб имени Осипенко. В 39-м его закончил. Весной 40-го года меня взяли в Качинскую школу. Ее я закончил осенью 40-го — ускоренный выпуск. Тимура Фрунзе и Микояна доучивали, и выпустили лейтенантами. А нас — ускоренный выпуск — сержантами, и в Белоруссию, в 161-й резервный полк. Там должны были пройти боевое применение.

    — 22 июня вы в Лепеле встретили?


    Выпускник Качинской школы
    Ф.Лепеленко. Декабрь 1940 г.
    Да. Аэродром Корча (Корчин), от Лепеля где-то километров 15–20. Когда на меня данные запрашивали, ответили, что по документам нет такого «161-го резервного». Его в разведывательный преобразовали.
    В резервном полку мы успели на И-15 отработать взлет-посадку, пилотаж в зоне. Должны были пройти стрельбу по конусу, стрельбу по земле и маршрут, но не успели.
    Воскресенье 22-го, такой красивый-красивый день, безоблачный…
    — Тревога!
    Мы еще посмеялись:
    — «Тревога» всем, или кто хочет?
    Смотрю — набивают пулеметные ленты, начинают окопы рыть. Что-то серьезное. И в 12 часов Молотов объявил – «Война».
    Четыре дня у нас было тихо. Вылетали инструктора. Был у нас инструктор старший лейтенант Каритинский. На И-15 вылетел и не вернулся — сбили его. Воздушные бои были не над аэродромом, может быть охранял какие-то объекты…
    Немцы бомбили наш аэродром 26 июня. В этот день я сидел на КП и принимал данные.
    Выскочил из палатки. Смотрю — подходит один бомбардировщик. Ю-88, по-моему. Прошел, посыпал мелкими бомбами дорогу на Лепель. Потом зашел на аэродром, на стоянку начал сыпать. Возле дороги стояло караульное помещение, а я мимо него перебежал через дорогу и к реке Ула — лег туда. Смотрю — посыпал бомбы. Я влево — бомбы за мной, я вправо — бомбы за мной. И начали свистеть… Прижался к земле — слышу, шлепнет бомба, и тут же взрыв. Сознание не потерял, но меня швырнуло далеко. А в это время была дана команда эвакуироваться, и люди на машинах ехали до станции Иконки, так, по-моему, называется. Я остался один. Шум в ушах, чувствую, по щеке течет кровь. Барабанную перепонку порвал, как я потом понял. И нога онемела, кровь тоже шла с ноги. Я палочку достал. Поднял руку, одна машина не взяла, вторая не взяла... Потом увидели что шкандыбаю, остановились, помогли сесть на машину... Смотрю — в поле как дрова склады боеприпасов, прямо на открытом поле. Заходит на них четырехмоторный бомбардировщик, «Фокке-Вульф Курьер» назывался, и к нему пристал Ишачок, и стреляет со ШКАСов. И четырехмоторный пошел чуть ли не в отвесное пикирование. Ишачок, видимо подумал, что сбил. Но этот четырехмоторный над самой землей вышел, и ушел от И-16-го. На станцию вывезли нас - ни чемоданов, ничего, что-то брошено. Нас повезли на поезде. Потом в Ржев приехали. Со Ржева в Курск переправили. В Курске я мельком Васю Сталина увидел. Он выскочил из летной столовой. Нервно закурил, и вертелся, вертелся, потом я понял — он ждал жену. Наконец увидел ее и на нее матом:
    — Ты где ходишь? Опаздываем!
    Потом нас в поезд посадили, и в Молотов. Теперь это Пермь. Наверное, человек 60 нас было, сержантов-выпускников. Там был ЗАП какой-то. Аэродром Савино помню. Там завод моторостроительный АШ-82 выпускал, рев моторов все время слышно было. На стендах гоняли двигатели.
    Ждали самолетов… Появился Як, провозной дали. Но выпустили нас на МиГ-3. Опыта у меня мало было, но я почувствовал — приятная машина. Слушается. Какая-то «мягкая» машина. Я два полета сделал на МиГ-3, и все, опять ждем. Самолетов нет, сидим - кого в наряды посылают, кто дежурный по аэродрому, кто в столовой дежурный. Наконец пришли ящики с иностранными самолетами - «Харрикейнами», но инструкций нет. Но наши техники молодцы. Самолет есть самолет, машина есть машина.
    Осенью 41-го собрали «Харрикейны». Кое-что изучили, где баки переключать, показания: скорость, высота, давление масла... Скорость в милях, высота в футах, бензин в галлонах…
    У «Харрикейнов» очень мал капотажный угол — чуть-чуть - и на нос. Нас зимой выпустили. Я сделал несколько полетов на «Харрикейне» по кругу и все.
    В Молотове приставили ко мне механика - Мишу Кочетова. Как в Молотове с ним познакомились, так всю войну вместе прошли.
    Самолеты разобрали, на поезд погрузили, и привезли в Дягилево, возле Рязани. Там опять самолеты собрали, кто смог, там попилотировал чуть-чуть.
    — Постреляйте, кто по чему может.
    Я нашел в поле черную кучку - снег был, январь месяц, пострелял, пока кучка не задымилась. 12 пулеметов стояло на нем. Калибр 7,62, стрельба такая - шипение.
    В феврале 42-гов в Кубинку. С Кубинки опытные летчики перегнали «Харрикейны» на аэродром Крестцы. Это по дороге между Москвой и Ленинградом. Там есть Валдайская возвышенность. Нам лететь не дали, потому что метеоусловия не по нашему опыту. Нас, пацанов, на «Дугласе» привезли.


    Выпускники Качинской школы пилотов. Лепеленко,
    Дьяченко. 1942 г. Белоруссия.
    — И с этого времени 9-й полк?

    Девятый полк. Я сделал два боевых вылета на сопровождение Илов, станция Волот. Причем мы летали почти что ночью. Над озером Ильмень встретился с «Мессершмиттом», но в бой не вступили, я прижался к земле и пошел к себе домой, он — к себе. Это были мои первые боевые вылеты. Тут они записаны (смотрит книжку):
    «С 31 марта 42-го по 4 апреля 42-го на западном фронте произвел на самолете «Харрикейн» 7 боевых вылетов с налетом 5 часов 33 минуты. Из них на сопровождение Ил-2 — 2 вылета, налет 2 часа 28 минут. На перехват самолетов противника — 3 вылета, время 1 час 25 минут. Провел 1 воздушный бой с Ме-109.»
    Как раз, как мы прилетели на аэродром Крестцы, а Тимур Фрунзе погиб.
    (Т.Фрунзе воевал в составе 161 ИАПа. 19 января 1942 года он был убит в воздухе. Подожжённая машина врезалась в землю у деревни Отвидино Старорусского района.)
    Фамилию тогдашнего командира полка я забыл. Он говорит:
    — Я вас поведу на зенитки, закалять.
    Зенитки били… Короче, за неделю полка не стало.
    Остались восемь летчиков. Кого помню: Сахаров, Вощенко, Киров Витя, Лепеленко, Пастухов Петька и Сапронов. Шесть человек.
    Еще Тютекин, но он почти не летал.
    (Из представления к награде: Тютекин Василий Иванович батальонный комиссар.
    С 10.2 по 20.4.43 полк на самолетах «Харрикейн» совершил 147 сам-вылетов в основном 68 б.в. по прикрытию Ил-2, при этом было сбито 5 самолетов противника. При выполнении БЗ получил легкое ранение. После ранения командира полка оставался за него и руководил работой полка полтора месяца»)

    Еще раненые были… Мы были в таком шоке… Я тогда даже не знал, сохранилось ли знамя полка…
    Оставшихся в живых направили в Иваново. Мы три или четыре раза перегоняли «Харрикейны» из Иваново под Москву. В Раменское, кажется, я точно не помню. Там снимали 12 пулеметов, ставили 2 или 4 ШВАК - 20 мм пушки.
    Потом взяли нас во 2-ю дивизию особого назначения (2 АДОН). Вот там во 2-й АДОН, на Центральном аэродроме насмотрелся я на причуды Васи Сталина. Он раньше нас выпустился, а мы только пришли. Такой парень-рубаха. А во время войны пришлось сопровождать его из Москвы в Сталинград. Там он организовал группу асов — будущий 32-й полк.
    До нас правительственные самолеты сопровождали «Пешки». «Пешки» убрали и заменили нашими «Харрикейнами». Наша группа, по-моему, 10 или 12 самолетов сопровождали правительственные самолеты. К нам пополнение пришло: Кашников, Зарайкин, Антонов, молодые летчики.
    (Кашников Максимилиан Степанович ст. лейтенант кэс. Зарайкин Иван Павлович гв. ст. лейтенант. Антонов Павел Николаевич, в 9 ИАП с ноября 1942 г.)
    Обросли летчиками, получился полноценный полк. Потом наш полк с Центрального аэродрома пересадили в Тушино, где 9-й полк полностью восстановился.

    — Есть «белое пятно» в истории Вашего полка. С апреля 42-го по август 43-гов в фондах полка ничего нет.

    В этот период я сделал порядка 250 вылетов на сопровождение особо важных самолетов.

    — В летной книжке написано: «С 4 июня 42-го по 31 марта 43-го 2-й АДОН. На самолете «Харрикейн» сопровождение особых правительственных самолетов. К линии фронта произвел 114 боевых вылетов, налет 166 часов 35 минут. Воздушных боев нет.». То есть, не все вылеты на сопровождение правительственных самолетов Вам засчитывали как боевые?

    — Вот Черчилля нам не засчитали…
    Мне и Сахарову приказали встретить премьер-министра Великобритании над станцией города Арзамас. Какой самолет я точно не знал. Знал, что четырехмоторный, двухкилевой… Придет с юга. Приказали, быть над Арзамасом в 12 часов. Вот мы там тогда и были. Встали пошире по фронту. Смотрим — идет. Я слева пристроился, а Сахаров справа. И так вели его до центрального аэродрома в Москве.
    Я знал, что там Черчилль сидит – и подумал: вот бы сейчас подвернуть, да по нему шваркнуть 12-ю пулеметами! А потом переворот и в землю, чтобы не судили и не расстреливали… Вот такая мысль промелькнула…
    Ну что, пацан я был, 20 лет… Господи! Сейчас таким мама хлеб не доверяет резать. А я тогда уже был командир звена…
    Короче, привели его на аэродром, посадили. После посадки нас не выпускали из самолётов, из кабины наблюдали эту встречу. Издалека вижу - пузатенький такой, видимо, он. Под стать ему и самолет — фюзеляж тоже пузатенький.

    — По-видимому, если Вы сопровождали к линии фронта, то вылет засчитывался как боевой. А если в тылу, то — не боевой?

    Видимо так. И когда мы Кагановича с Москвы сопровождали через много точек – Астрахань-Махачкала, полет к фронту отношения не имел…

    — Ваш полк охранял самолеты, пассажирами которых были члены правительства. Вам доводилось с ними общаться на земле?

    Вот, например, с Кагановичем. Мы в 42-м году сопровождали его в Махачкалу из Москвы, с посадкой в Астрахани. Жара была… Простой, обыкновенный дядька подошел к моему самолету и спросил:
    — Кто хозяин машины?
    — Старшина Лепеленко.
    Поздоровался за руку, мы сели на брезенте под крылом, разговаривали… В том же 42-м году забежали с каким-то парнем в курилку, и тут Алексей Толстой заходит. Я узнал его, поздоровался. Он закурил, и стал рассказывал, как в Париже был… Ну, граф Толстой, что делать! Фотография есть общая.


    После получения медали «За боевые заслуги»
    1942 г. В центре – А.Толстой.
    — А Кагановича это Вы прикрывали из Москвы в Махачкалу и обратно?

    Нет, только туда. Мы его оставили в Махачкале.
    Я чуть не убился над Каспийским морем. В том районе, где Терек впадает, поднялась передо мной черная туча, я не сразу понял, что это. Еле-еле перетянул эту тучу. Оказывается, большущая стая уток взлетела. Если бы я в них врезался, а на «Харрикейне» винты деревянные, полетел бы в море. Хотя там на море сесть не страшно было, потому что даже далеко от берега мелко было — я видел повозку с лошадью в море далеко от берега.

    — В 43-м ваш полк вывели из состава 2-й АДОН, и под Полтаву переправили?

    Нет, мы сначала пошли в Иваново, переучились на «Кобры». Сформировали полностью полк.

    — А когда Вас в Иваново на «Кобры» перекинули переучиваться?

    В конце мая 43 мы уже прилетели в Красноярск, получали «Кобры» в 45-м ЗАПе. Из Красноярска две партии перегнали.
    Весной мы их изучили, уже тепло было. Мы в Тушино в землянках спали. Вышли на улицу, смотрим — подлетает «Кобра». Скорость хорошая, резко забрасывает хвост вправо, если смотреть по полету. Думаю: «ничего себе - крена нет и такой маневр». Пролетела реку Москву и в землю врезалась. Побежали туда смотреть – летчик погибший лежал в кабине, и видно, воротничок только пришил. Неудачный первый полет и первая катастрофа. Что-то видимо деформировалось в хвостовом оперении…
    Запомнилось — жара в Красноярске страшная была. Решили покупаться… Бу-бух туда, а оттуда пробкой – холоднющая, ледяная вода…
    К «Кобрам» инструкций на русском не было. Все — по-английски. Как залезть в кабину карикатура показывает: летчик упирается ногой в дверь и тянет, ломает дверцу. А надо нажать кнопку и дверь откроется. По-моему, Кривяков или Серов, решили, что сами будем пилотировать, и сами составлять инструкции. Одна катастрофа, вторая катастрофа, третья катастрофа, четвертая.

    — А разве Кривяков был в вашем полку?

    Его у нас не было. Но не только наш полк полетел получать самолеты, а несколько. В том числе, полетел и Кривяковский полк тоже. (Николай Кузьмич Кривяков 1911–1984 майор, подполковник Командир 69 ГИАП с 10.43)
    Помню, что первая «Кобра» у меня была с пушкой 20-ти мм, и очень плохой радиостанцией. Меня все время посылали выявлять дефекты — то облетать самолет после ремонта, то то, то се. Кто-то пожаловался — рация не работает.
    — Лепеленко садись…
    Сел, полетел. Я подстроился под них, нормально слышно. А передатчика не было, только приемник.
    — Слышишь хорошо?
    Помахал крылом.
    — Развернись, сделай коробочку, сделай бочку, сделай левую, сделай правую.
    — Радиостанция работает хорошо, садись.
    Сел.
    — Как слышно?
    — Слышно хорошо. Тот, кто жаловался, просто не смог настроиться как следует.
    У тех «Кобр», что в Красноярске получали, связь была двусторонняя - и передатчик, и приемник.


    Получение американского самолета в Красноярске.
    2й справа – Леонов
    — А в чем заключался облет?

    Облет, облет, облет самолета. Кто-то сел на живот, или у кого-то смена мотора:
    — Лепеленко, на облет!
    Хотя это даже не моя эскадрилья. Наверное, считали, что я лучше других в этом деле.
    Облет — работа двигателя на режимах, пилотаж - виражи глубокие, перевороты, петли, «бочки». Я летал на нормальных самолетах, я знаю, как это все выполняется. После ремонта надо проверить. Если он такой же, как другие, значит нормальный. Вот один самолет под Полтавой облетывал, левую «бочку» — отлично, а правую – никак не ввести. И потом на перегрузках что-то задрожало у меня сильно, я быстро ручку отдал. Говорю:
    — На этом самолете воевать нельзя.
    Мотор нормально работает, а на крыло глянули — оно деформировано. Вот почему самолет в одну сторону хорошо крутился, а в другую тяжело. Заменили крыло — нормально. Вот в этом заключается смысл облета.
    Если только мотор меняли – значит, нужно мотор попробовать на высоте. Под Веной я набрал порядка 14 000 футов, три слоя облаков пробил и мотор остановился. Спланировал где-то тысячи на полторы, мотор заработал. Сел. Инженер Ильин — это было в 104-м полку, после войны:
    — Ты не тот стоп-кран потянул на себя!
    Командир полка Захарьев не поверил, что мотор встал. Васятко сел в самолет, предает:
    — Погода такая-то. 14 000. Мотор встал.
    Я у Ильина спрашиваю:
    — Ну что, тоже потянул?
    Что только ни делали, ничего так и не поняли. Сняли карбюратор, в армейские мастерские отправили, и там выяснили — диафрагмы резиновые присохли…

    — Ваш полк получал «Кобры» поздних серий - N?

    Семиточечные? Были. Потом своими силами крыльевые пулеметы снимали, для облегчения, толку от этих «пукалок» не было. Вполне хватало 37-мм пушки и двух пулеметов 12,7. Когда сняли крыльевые пулеметы, маневры стали легче. Последние мы получали, по-моему, трехточечными. Во всяком случае, под конец войны уже были трехточечные.

    — По-моему, Постановление Ставки о формировании 304-й истребительной дивизии вышло 26 июня. Первым в нее вошел 69-й полк Кривякова. Потом 21-й и Ваш полк. К началу сентября 43-го она получила все три полка.

    Под Полтавой станция Кочетовка, по-моему. Там наш полк сел. И после этого весь сентябрь отрабатывали слетность, и с 5 или 6 октября приступили к боевым действиям.
    Мой первый вылет. Шли на прикрытие переправы на Днепре. Мы группой шли, вторая пара у меня сзади шел. Смотрю, снизу слева, под примерно 2/4 прет Як, и палит с пушки по мне. Вижу, что снаряды мимо меня летят. У меня аж ноги вот так затряслись. Не сманеврировал бы — расстрелял бы. Надо мной проскакивает... С смотрю — на Яке кресты под крыльями, а сверху — звезды. А я-то думаю, что по мне палит Як! Вот такой первый вылет на фронте после работы в АДОН.

    — Ваши официально признанные победы. У меня по документам полка есть информация о четырех самолетах, сбитых вами:
    19.10.43-го МЕ-109-й - Хвостовка,
    28.10.43-го МЕ-109-й - Вершина Каменка.
    Дальше во время Львовско-Сандомирской операции:
    16.7.44 – ФВ-190-й Тростинец Малый, и
    24.7.44 – Ю87 «Лаптежник» севернее Сламянка. Это - Польша.

    Где-то у меня были записаны приказы о сбитых. Номера приказов все есть.
    (Смотрят документы)

    — Везде приказ по дивизии… У вас было принято, во всех полках дивизии победы записывали согласно приказу по дивизии?

    Приказом по дивизии, это чтобы сами себе в полку не приписывали.

    — Почему-то у меня не записано, что в тот же день, 28 октября 43-го еще и ХЕ 111-й там же. И нет данных о ФВ-190-м 30 ноября 43-го район Черкассы. То есть Получается: в архиве — 4 личные победы, а в летной книжке- 6… Можно я созвонюсь с вами и отсканирую вашу летную книжку и фотографии?

    Конечно!
    Смотрят фото...


    10.05.1945. г. Зорау, Саксония
    Первый ряд, слева-направо. Максимов, Варфоломеев, Жариков, Мухин, Россветаев, Клюшин, Павлович, Королев, Недвецкий, Васильев, Махлин, Сапожников, Маркович, Красношапка, Панкратов, Меньшиков, Минаичев
    Второй ряд. Андреев, Алтунин, Фатин, Воронин, Скворцов, Сапунов, Захарьев, Кривяков, Максимов, Кашников, Фанин, Антонов, Капустян, Разин, Лопарев
    Третий ряд: Краев, Кирилин, Подскребаев, Мамаев, Заряйкин, Глебов, Полуянов, Тригонников, Меркушев, Баранов, Лепеленко, Заладинский, Джалилов

    Это — Красовский. Это наш 211-й полк. 10 мая 45-го.
    А я ведь 9-го я два вылета выполнил, и еще и 10-го.
    А это — Тимофеев (Сергей Иванович Тимофеев подполковник командир 9 ИАП/211 ГИАП до 11.44 г.) , написано «45-й год» это в Зарау, Германия. Он еще в ноябре 44-го ушел от нас на замкомдива. А пришел Захарьев. (Василий Георгиевич Захарьев майор)

    — Захарьев пришел к вам с понижением? Он же был замкомдива?

    Нет, он был инспектор по технике пилотирования. Помню, как они парой взлетали: только оторвались, шасси убрали, и тут же бочка.

    — То есть он, будучи инспектором по технике пилотирования, летал с Вашим полком? У него по документам 6 побед.

    Да. И Тимофеев водил нас.

    — У Тимофеева на Халхин-Голе 5+7 побед, в Великой Отечественной 11+2, из них 5 побед в 211-м полку.

    Вот Тимофеев сидит, у него два ордена Ленина. Вот Полуянов — мой первый ведомый. Это Фанин — командиром первой эскадрилье был, Антонов – второй. Макс Кашников — третьей. Но тут его нет.
    (Показывает фото)
    А это Кашников с эскадрильей. Я как штурман полка летал вместе с ними… Коптюх — сильнейший летчик. Он разбился в Австрии.

    — Коптюх Илья Григорьевич. Погиб 30 сентября 46-го в авиакатастрофе

    Да, совершенно верно.
    А это в Австрии. Я был руководителем на полигоне. Тут есть я.

    — Я не смог найти имя и отчества Подскребаева

    Сейчас я найду открытку от него — Подскребаев Виктор Леонидович. А Недвецкий Кирюха, здоровенный детина! Сейчас найду. Никто не мог мотоцикла удержать. Трофейный, здоровенный такой мотоцикл. Он как схватил его... (Недвецкий Станислав Александрович мл.лейтенант)
    — Делигей Николай, помните такого? Что можете о нем рассказать?
    (Дилигей Николай Куприяновичв 9 иап с ноября 1943 до апреля 1944 .войну закончил подполковником, Всего сбитых самолетов – 20 + 3 )

    Заместителем командира полка у нас был. А потом, кажется, в 205-ю дивизию ушел командиром полка. Особо его не помню… Добродушный человек, вот это я помню. Он у нас был с полгода.
    А вот Березкин. (Березкин Вячеслав Арефьевич лейтенант 16 ГИАП)
    Пашка (Сапронов Павел Захарович лейтенант погиб при бомбардировке аэродрома 28.10.43) Сбил 3 самолета возле Пятихаток и погиб:
    Это — Богословский. (Кронид Александрович)
    Это уже Чехословакия, 68-й год.
    Это в Германии я выступал как ветеран войны.
    Кстати, Герой Советского Союза Маруся Долина вместе со мной в аэроклубе училась.
    (Долина Мария Ивановна (1922 – 2010) зам. командирa эскадрильи 125-го гв.бомб. авиаполка. Звание Героя Советского Союза 18 августа 1945 г.)
    Я встречал ее во время войны. Осенью 42-го, когда немцы подходили к Сталинграду, мы Жукова в Саратов шестеркой сопровождали на «Харрикейнах». Жуков приехал, когда солнце заходило. Жукова издалека видел - ростом небольшой, коренастый. Вдруг бежит кто-то:
    — Быстрей, Вас ждут, в адрес летите!
    А слышна уже стрельба рядом.
    — Товарищ генерал, летчики самолет «Харрикейн» еще не освоили, ночью никогда не летали, и там их никто не ждет!
    -— Немедленно вылет!
    Полетели. Пролетели полмаршрута, уже темно. Подлетаем к Энгельсу. Никаких огней, ничего. Светомаскировка, где аэродром - хрен его знает. По пятну однотонному видно, что севернее города аэродром. Лейтенант Сахаров знал, где включается фара, зашел, сел. Навигационными огнями помигал, и все сели ночью без фар. Все шесть самолетов, никто ничего не поломал. Утром в столовой гляжу — одни женщины, а через три стола вроде Маруся сидит. Не успел покушать, она подходит, бьет по плечу:
    — Что ж не узнаешь, земляк?
    И мы больше не виделись с ней. Разлетелись…
    Прошло время, меня назначили командиром эскадрильи, а потом сняли из-за Пашки Полуянова. Он в селе Бабчинцы по пьянке застрелил кобылу. Она и сама бы сдохла на следующий день, но она ему чем-то помешала, а может из жалости, он ее застрелил.
    Вызывает меня начальник политотдела:
    — Товарищ Лепеленко, зайдите ко мне!
    Зашел.
    — Ну как? Что из дома пишут?
    — Товарищ полковник, вызвали, так ругайте!
    — За что?
    Я промолчал, думаю — наверное, он про кобылу не знает. Дал мне журнал «Огонек». Выхожу, открываю первую страницу — Мария Долина… И откуда он знает, что Маруся со мной училась?
    А мне ребята объяснили:
    — Да там твоя фотография, ты прилетал в родное село!
    И действительно на одной фотографии: Февраль, 1944-й год, я прилетал домой на «кукурузнике».


    Летчик, ст.лейтенант Лепеленко, прилетевший в родное, освобожденное от врага село Башмачки, Солонянского р-на, в момент встречи со своей семьей. Январь 1944 г.

    Был у нас командир дивизии Печенко. Мы должны были перелететь под Пятихатки.
    — Лепеленко — на разведку погоды по маршруту.
    Не знаю, почему меня, я вроде самый молодой…
    Я уже подлетал к Александрии, передаю по радио — а на «Кобрах» хорошее радио:
    — Прилетать нельзя, поземок сильный, земли не видно.
    Слышу непонятный разговор, смотрю еще две «Кобры» садятся. Оказывается, за мной пошел Печенко, и в Казацкие Курганы животом врезался, перевернулся и погиб. (Печенко Иогансен Константинович полковник комдив 304 ИАД погиб 24.12.1943 г. на Р-39) .
    Вместо него пришел Горегляд. (подполковник Горегляд Леонид Иванович)
    Говорит Тимофееву:
    — Дай мне летчика, чтобы с ним в бой сходить.
    Он:
    — Лепеленко, сходи в бой.
    Я пошел с Гореглядом. Ужас. Над Кировоградом немцы делали звездный налет, тройка-тройка-тройка, со всех сторон. И он как пошел пикировать отвесно на эту группу. Я за ним, проход закрыт, как проскочить не знаю. Он потом еще снизу. В общем, он двух сбил. Прилетели домой. А я домой в Днепропетровск написал пять писем — не отвечают! Говорю:
    — Попросите командира дивизии отпустить меня домой, узнать, как там родители.
    Разрешил на пять дней и спрашивает:
    — У вас там есть, где сесть? Давай на По-2 слетай….
    Подхожу к самолету, говорю инженеру полка:
    — Капустян, давай машину
    — Не полетишь, пояс бензобака лопнул.
    — Я этот бензобак на коленях держал бы , ты давай, быстрее готовь!

    — Капустян — армянин?

    Нет, хохол чистейший. (Капустян Яков Алексеевич старший техник эскадрильи)
    Слышу, кто-то кричит:
    — Фэрэс!
    Глянул — мать приехала на фронт. А тут начальство выходит из землянки.
    — Мама, тэбэ побачут, и не пустят до дому. Ти... хату до вечерковив, а я слетаю, подивлю что там дома, вернусь будем гостить.
    Взял Колю Сурикова и полетел. Сели, а уже к вечерку шло. Говорю:
    — Коля, мне дали пять дней. Лети обратно один, скажи маме, чтобы ехала сюда поездом.
    Это сутки в пути, трое суток будем с мамой дома, всей семьей. Коля полетел…
    Нет, и нет мамы. Уже пятый день… Смотрю, самолет подлетает, поворачивает на село. Садится возле семилетки, где мы учились. Наверное, за мной. Но не Коля, потому что мы с ним не там садились. Смотрю — обе кабины заняты. Мать в кабине сидит. А тут туман, мы еще три дня просидели.

    — А если сравнить «кобру», Ла, Як.

    «Кобра» строгая, комбинированный штопор делала.
    Я на Як-3 полетал когда мы стояли в Африканде. Вот была бы в начале войны машина такая! В общем, по скорости, по пилотажу, он самый лучший. Но он не высотный, он до 3000 метров. А «Лавочкин» - тот и на 7000 очень хороший, маневренный. Ла-7 тоже мне понравился, и на нем полетал.

    — Кто летал на «Лавочкине» говорят недостаток – жарко в кабине. Как в бане.

    Да. Мне попался Ла-7, с плохой теплозащитой и я действительно парился.

    — В кабинах «Ла» температура до 70 градусов доходила...

    Это не у каждого самолета. А так машина хорошая, маневренная. Прощает тебе, если пилотаж не координационный. Кобра этого бы не простила. У нее оружие хорошее, пушка 37 миллиметров, и 4 мелких, которые мы снимали, чтобы облегчить.

    — У Вас в полку у Леонова и у Фанина на звание Героя набралось. Но ни тому, ни другому Героя не присвоили. Фанину немножко помогали, чтобы Героя дотянуть по сбитым?

    Да, по-моему, пару приписали.

    — А еще кому-то приходилось переписывать?

    Один сбитый я себе не записал, потому что хорошее прикрытие Пашка Полуянов мне обеспечил…

    — За сбитые выплачивали премии?

    Мы в фонд обороны отдавали.

    — А на штурмовки летать приходилось?

    Специально на штурмовку, как таковую — нет. А под Берлином нас заставляли при сопровождении «Пешек» вешать бомбы, 2 по 50 килограммов. Как они бросали, так и мы бросаем. Там же под Берлином я штурмовал машины, которые по дороге шли. Как сейчас помню — шли где-то с северо-запада на юго-восток. Я сделал длинную очередь с трех точек, одна из машин в кювет слетела, перевернулась.
    Сильная дымка была возле Берлина, ничего не видно все горело. Один раз случайно выскочил на 3000 метров - чистое небо.

    — Бывало, что боевой вылет не засчитывали по каким-то причинам?

    Такого не было. Вылет есть вылет.

    — В своих мемуарах немецкие асы пишут, что они в день по 12-15 боевых вылетов совершали…

    Вранье... Самолет же еще готовить надо. Я делал самое большее три вылетаю. А 12-15 это нереально. Я не верю… Такая нагрузка.
    Мало ли чего пишут — в газетах писали, что кто-то сбил 8 самолетов за один боевой вылет. Не помню фамилию… А где взять столько патронов, чтобы сбить 8 самолетов?

    — От линии фронта сколько было километров до аэродрома?

    У «Кобр» запас топлива был больше, чем на других самолетах, поэтому сидели в 60-70 километрах.

    — А с подвесными баками приходилось летать?

    Только на перегонке. Баки такие продолговатые, пузатенькие.

    — А тараны у вас в полку кто-то делал?

    Не было.

    — Вас подбивали, сбивали?

    Страшно вспоминать…
    В Кобеляках примерно неделю не летали, не было погоды - туман.
    Замкомандира эскадрильи Петьку Пастухова (Пастухов Петр Васильевич ст. лейтенант, погиб 17.12.43), и меня - командира звена, послали на разведку погоды.
    Подходим к Кировоградскому аэродрому Канатову. И встречаем две девятки бомбардировщиков «Хейнкелей». Идут в сторону Пятихаток. Мы были ниже. Петька говорит:
    — Прикрой, атакую!
    Пытался остановить его:
    — Петька, куда ты лезешь! В разведку и домой….
    Но он старше. Стреляет… И в это время по Петьке – «трык!» И Петька пошел вниз. Слышу, по мне «хрусь!», и проскакивает. И опять - по Петьке. Я вверх… Две очереди по мне сделали, один и второй. Смотрю - нос прямо на меня. Но у него видимо скорость была меньше. Смотрю, он начал первый валиться, а я сверху очутился. Заградительный как дал, и немец на парашюте выскочил. Я по «Хейнкелю» дал хорошую очередь, но не видел, сбил или нет. Он сел, как потом мне рассказали. В приказ был записан позже, а «Мессершмитт» нашли сразу.
    Долетаю до переправы Днепра, слышу, генерал Гусев кричит:
    — «Кобра», кто горит? Прыгай, «Кобра», прыгай!
    А прыгать уже высоты не было. Сажусь…Спланировал. Начал щитки выпускать, шасси лишь до половины вышли, и не убираются! А на половине шасси сядешь — скапотируешь. Откуда сила взялась лебедку крутить? Рукоятка была механическая. Смотрю - лампочка зеленая загорелась, слава Богу.
    Мне механик с земли помогает – подсказывает - сделай то, сделай это.
    Выхожу на посадку, щитки выпускаю - машина влево, влево… Неуправляемая — с левой стороны щиток перебит, правый не выпускается. Хорошо он электрический, выпускается медленно. Я его на уборку. Сел, как загремит! Пневматика побита, без тормозов пробежал и встал. Как раз этим вылетом прочитали приказ: Як после боя пришел подбитый, стал выпускать щитки и перевернулся. Летчик убился… А я быстро сообразил и щиток убрал, машина выровнялась, сел. Без тормозов она пробежала, наверное, метров 200 и встала. Вылез, посмотрел - на чем я летел! Правильно генерал приказывал прыгать.
    А самолет выкинули, никакого ремонта… Вот это было страшно… Не только мне запомнилось — Петя Малкин, техник звена, писал мне в письме: «Помнишь, командир, как ты прилетел? 400 пробоин!».
    И еще было страшно, в 42-м году в Крестцах. Мне приказали взлететь и прикрыть посадку МиГов. Они шли на посадку без горючего. Иду потихоньку, небо чистое, вдруг под хвостом два взрыва. Бух! Бух! Свой МиГ по мне стрелял. Командир полка оказался. Я ушел, от него, иду по прямой. Опять два взрыва! Посмотрел — он опять на хвосте сидит. Я опять крутнул. Я вижу, у него звезды, и он должен видеть, что у меня на «Харрикейне» звезды.
    Он близко подошел ко мне, пускал ракеты, они просадку делали и под пузом у меня проходили.
    Сел. Моя машина была последняя.
    Заруливаю, смотрю на техника – у Миши Кочетова лицо как сало. Говорит мне:
    — Живой… По тебе же четыре РСа выпустили…
    Приезжает какой-то генерал:
    — Ты что как … в проруби болтаешься? По тебе стреляют, а ты не реагируешь?
    Я говорю:
    — Так это ж МиГ-3! Я знаю, я на нем летал, это ж наша машина!
    А испугался я только потом…
    Больше не подбивали, а сам падал. Была поломка. С командиром полка Тимофеевым полетели Пашку Сапронова искать. Он после боя сел недалеко от аэродрома покрышкинской дивизии и пошел просить бензина. В это время налет. И погиб Сапронов. Но мы тогда этого еще не знали… (Сапронов Павел Захарович ст.л-т комэск погиб 28.10.43 при бомбежке аэродрома.)
    Только перелетели Днепр у меня мотор отказал.
    Командир приказывает
    — Садись на живот!
    А я увидел — Ил на животе лежит. И площадка около него мне понравилась Я говорю:
    — Вон возле Ила сяду.
    Выпустил шасси, иду садиться потихоньку. Сел возле Ила-2,.
    Командир ушел, приказал:
    — Жди, ночуй здесь, пришлем техника.
    Остался ночью, страховато... Короче, прилетел Петя Малкин, привез нужные запчасти отремонтировал. Заровняли, как могли грунт. Пробую взлететь, дал форсаж, пробежал половину расстояния - не реагирует ручка подъема. Еле-еле оторвался, чуть не врезался в противоположную сторону. Вывернул. Пете Малкину помахал, прилетел домой.

    — Вы в ночь с 8 на 9 мая узнали, что капитулировала Германия?

    Нам объявили 8 -го числа. Сильная стрельбы была. Я в это время с Кашниковской эскадрильей был, как штурман полка. Стрельба ужасная, а мы в домике жили немецком и часовой всегда стоял. У нас был Меркулов такой оружейник. Стрельба под окнами, взяли пистолеты из-под подушки:
    —Меркулов, что такое?!
    — Товарищ командир, война кончилась!
    Женщины выскочили, командир полка Захарьев кричит:
    — Кто-то курятник открыл?
    В смысле, женщин выпустили.
    Выпили и легли досыпать. А утром:
    —Тревога на вылет!
    Когда приехали на аэродром, пешки уже кружили над аэродромом. Пошли на юг, под Прагу. Отбомбились, потом второй вылет. два вылета 8-го, два вылета 9-го.
    9 мая, третий вылет. Пешки взлетели с Зарау на Прагу. Мы за ними, запустили моторы, выруливаем, вдруг команда:
    — Отставить задание, всем на посадку.
    Все сели. А последний, когда взлетал, у него мотор задымился. Первый разворот, второй… На четвертом развороте смотрю - он уже в пламени. Метров 500 не долетел и рухнул.
    Война кончилась, весь экипаж погиб. Самый трагический вылет.
    Десятого мы еще летали на Млада Болеслава, там большая группировка была, бандеровцы и немцы, а под городом Бауценом с «Лайтнингом» встретился. Чуть бой не устроили…
    Я группу девятку вел, в группе были Кашников и Копьев. Идем назад, смотрю - слева рама. И Кашников кричит:
    — Рама! Рама!
    Говорю, не трогайте, война закончилась. Набрал скорость, и подошел к «Лайтнингу», близко прошел. Негр сидел. Я помахал ему, и к своим Пешкам. Глянул в зеркало - метров 100, а он прилип ко мне сзади. Я думаю: у него же 6 пулеметов крупнокалиберных, сейчас как врежет! Как начал крутиться, он маневреннее оказался чем «Кобра». Хотя я уже опыт имел, нормально пилотировал. Говорю Коптюху:
    — Выбейте у меня из-под хвоста!
    Захарьев кричит:
    — Что там за рама? Сбить немедленно!
    Я в вершины сосен чуть не врезался, и потом уже кричу:
    — Кашников, Коптюх, выбейте мне с хвоста раму!
    И тот на газах ушел. Это было в Саксонии, на юге Германии.

    — Кто-то из ваших еще в 44-м принял американский «Лайтнинг» за немца?

    За раму? Это — Богословский Кронид. Нас не предупреждали, что американцы летать будут, а «Лайтнинг» никто никогда из наших не видел. А он же двухбалочный как «рама», двухкилевой, и кабина отдельно - «гондола». «Лайтнинг» Богословский подбил в районе Равво-Русской. Тот на вынужденную сел. Дело замяли.
    (26 июня 1944 года парой истребителей P-39 «Аэрокобра» был перехвачен и сбит F-58 (№2-67338) из состава 7-й PRG . Его пилоту л-ту Д.К.Роу удалось спастись из горящей машины на парашюте. При этом он сильно обгорел и был направлен в один из военных госпиталей Киева. «Обидчиками» американского пилота были летчики 9-го ИАП 304-й ИАД. Атаковал «Лайтнинг» в районе Рава-Русская, приняв ее за «Раму» ст лейтенант Богословский К.А.» И.Сейдов. "Прелюдии холодной войны. Год 1944-й." "Арсенал-Коллекция") № 4 – 2012)


    Сапронов Павел, Тимофеев Сергей,
    Богославский Кронид
    — К вам на аэродром, в полк кого-то из пленных летчиков немецких приводили?

    Такого не было ни разу ни в полку, ни в дивизии. Даже когда спасшийся на парашюте немец приземлялся рядом с нашим аэродромом… Бывало такое у Покрышкина.

    — С кем в полку больше дружили?

    Гаврилов Боря - он погиб после Сандомирского плацдарма. (Борис Иванович 15.1.44) Больше всех был Гаврилов Боря.
    Все время были вместе. Он сильно болел, пазухи болели, а потом, когда прорвало - гайморит, или как называется. Когда гной вытек с носа, ему легче стало. Но, бедный, так с болями и летал. И пока я прошел лечение, смотрю - уже Бори нет. Без меня погиб.
    Но вообще мы все нормально дружили. И Фанин, и Кашников, и Зарайкин, и Антонов, и Витя Подскребаев - это мой ведомый, мы вообще с ним считай как свои. Потом он до последнего мне писал, до смерти. А когда перевели меня штурманом полка, и я то с одной эскадрильей летал, то с другой, с разными. Задание получил – значит, иди получай 2 звена, там задание пишут. Так что я летал с разными эскадрильями. И с самолетами - можно посмотреть.

    — Как строился день в зависимости от того, была ли боевая работа или не было. Допустим, затишье какое-то?

    Все зависело от боевой работы. Если есть с вечера боевая задача, на завтра ставят распорядок: когда подъем, когда в столовую, когда на аэродром. Разведка погоды - даже перед боевым вылетом. На аэродром вывозят нас на машинах, а если недалеко - пешком ходили. Задание выполнили по плановой таблице - вот эскадрилья Фанина, «вылет на прикрытие переправы». Вылет из Кобыляк такой-то. 2-3 вылета в день делали. Кончили полеты - помылись, ужинать. А бывает, сидишь в кабине, тебе подносят обед. Смотришь - уже Пешка летит. Ладно, прилечу, потом. А бывает, сидишь на аэродроме, кушаешь. Первый покушал, второе подали - смотришь уже Пешки подходят, срочно с обеда на вылет. Бросаешь это второе, слетал, потом прилетел, покушал. Во время перерывов боевых действий - были такие перерывы - поднимались, шли в столовую как обычно. Разбор полетов был. Обсуждали, если какие-то ошибки были. Собирались поэскадрильно. Полком мало сборов было, а вот поэскадрильно, по звеньям разбирались. Ну даже до того, что в карты в «дурака» играли, было такое.

    — Артисты, фронтовые концертные бригады приезжали?

    Я только Шульженко видел, в Тушино давали концерт. Во 2 АДОН. А на фронте не было у нас концертов. В других полках, дивизиях может быть и были. Я смотрел картину «В бой идут одни старики», если девчат убрать - все как у нас было, только, что не было смерти в кабине. Впрочем, смерть в кабине я видел на Северо-Западном фронте в Крестцах. Когда летчик прилетел на аэродром, сел, и умер в кабине… Это было там где Фрунзе погиб

    — А Фрунзе Вы лично знали?

    Ну как же, в школе в одной эскадрилье были! Худощавый парнишка, высокий, на полголовы выше меня. Очень простой, малоразговорчивый.
    Койки Тимура и Степана Микояна рядом стояли. Бывало, дрались они даже. Тимур как-то нос Степану разбил, Степан как увидел кровь — чуть в обморок не упал. А так парень очень спокойный. Вася Сталин, Микоян и еще кто-то втроем летали над Кремлем на Яках. Я слыхал, что Тимура тоже приглашали, но он не захотел. Пошел на фронт, и погиб. После боя шел на посадку без горючего. Выпустил шасси и после 4-го разворота его зажег «Мессер»-охотник. Тут уже ничего не сделаешь.

    — А Степан Микоян, что за человек был?

    Такой пухленький, кругленький, нормальный. Не то чтобы сильно капризный или балованный — нет. Просто нежноватый. Но потом, летчик-испытатель, генерал-майор, Герой.

    — А был еще Владимир Микоян, его брат, который погиб.

    Я Степана только знаю. Где воевал Владимир - не знаю.

    — А когда нелетная погода, затишье на фронте, позволяли себе чуть-чуть расслабиться? Поспать подольше, водочки попить?

    Рыбалки у нас нигде не было, а на охоту ходили. Бывало даже на охоту ходили с карабинами. Под Сандомиром осенью 44-го по три - по четыре зайца били. А так в карты играли, проект полета изучали.

    — Бывало, что злоупотребляли «этим» делом?


    1944 г. апрель. Фанин, Лепеленко,
    Пригонников Леонид.
    Некоторые… Только два отличались, выпивали хорошо. Коля Леонов сильно употреблял и Пашка Полуянов мог выпить. После войны встретились с ним — ни капли не пьет.
    Пригонников – мог выпить, но не так… Мама у него в Москве имела какую-то «лохматую руку», все хотели забрать его с фронта. Но так и не забрали, он не пошел. До конца воевал с нами. Но капризный.
    Курево выдавали. А я даже сто грамм не всегда выпивал, когда выдавали, а только если пасмурная погода, и значит, немцы бомбить не будут, и можно поспать.
    В Польше у Сандомира не было водки. И врач разрешил тройной одеколон. А поляки еще и печку натопили, жарища, одеколоном воняет. Так я оттуда вышел, не стал пить.
    Еще при нелетной погоде Дни рождения отмечали…Товарищеские суды устраивали.

    — Какие «товарищеские суды?»

    Командование не знало про них. Три человека от эскадрильи судят провинившегося. Виноватого лупят. Три ремня, или пять ремней дать… Но не так уж мы безобразничали…

    — А дни рождения как отмечали?

    Обычно поздравляли вечером, в столовой, командир поздравлял, успехов желал. Дарить нечего было, фронт… Поздравили, отметили. Не обо всех знали, у кого когда день рождения. Я, например, ни разу на фронте не отмечал день рождения. Вот сейчас интересно было бы посмотреть на похоронку, которую прислали в начале войны. 26 июня, когда бомбили аэродром, меня не нашли и написали. А мама не верила, что я погиб…

    — А когда кто-то погибал, не возвращался с вылета…

    Атмосфера конечно грустная была, жаль товарища! И как положено в столовой, где он сидел ставили рюмочку, хлеб клали..

    — Вещи погибшего родным отсылали?

    Нет, не помню такого.
    Какие вещи? Ничего у него не было. Хорошей гимнастерки не было.
    Одним днем жили. Деньги в Фонд Обороны сдавали. А когда на руки получали, и слать некуда было, то отдавали хозяевам квартир, часто это были бедные, но гостеприимные люди. У хохлов так:
    — Сядайте исти, не будете исты - идите к чертовой матери с хаты!
    Не будешь кушать — обидишь. Общежитий не их хате живешь, должен кушать у них. А в дорогу приготовит хозяйка вареничков, или еще что-нибудь.


    Германия, 1945 г. Учеба после победы. Кислов Александр, Коптюх Илья, Васильев Николай, Лепеленко, Кашников, Королев, ?, Сапожников Борис

    — А Богословский когда погиб, при Вас?

    Были дивизионные сборы командиров эскадрильи по-моему, или командиров звеньев. Там был Тимофеев, был и Богословский. И когда Тимофеев уехал со сборов, а Крониду механик говорит:
    — Нельзя лететь, мотор сильно барахлит, надо менять!
    — Дай я попробую!
    Сел пробовать, включил форсаж, и через колодки взлетел... Позже видели зенитчики, как он шел на посадку, мотор что-то «бух! бух!» стрелял, крылом за дерево зацепился, крутнуло его. Вылез из кабины, попросил воды, лег на крыло и умер. Так рассказывали и вспоминали, что Кронид часто говорил:
    — Меня немцы не убьют, я сам убъюсь.
    Он у нас занимался в основном разведкой. И танкисты, и пехотинцы давали задания. Он слушает, слушает, потом начинает смеяться:
    — Садитесь, со мной полетите. Это я еще сделаю, а дальше уж сами.
    Привозил исключительно точные данные. Но брался только за то, что он мог разведать. А у него ведомым был Недвецкий. Однажды слышу, как он говорит Кирюхе по радио:
    — Я буду проходить, а ты посмотри, откуда будут стрелять зенитные точки.
    Он проскочил, а весь шквал на Кирюху обрушили.
    Летал хорошо. Мне говорил, что ему никаких наград не надо, только «дедушку». То есть Орден Ленина. И после смерти наградили.

    — Приходилось в годы войны встречаться с тем, что немцы в воздухе летчиков наших, кто выбрасывался с парашютами, расстреливали?

    У нас ни в полку, ни в дивизии - такого не было.
    Петька Пастухов, когда его сбили над Кировоградом, спустился на парашюте, потом пришел с плена. Не стреляли по нему.
    Лейтенант Сахаров возле Бельц выпрыгнул, но это наша территория. Тоже никто не стрелял по нему. Пашка Полуянов - мой первый ведомый, тоже на парашюте выпрыгнул. Тоже по нему не стреляли. Ни мы немцев не расстреливали, ни они нас. И тем более если на их территории зачем расстреливать, ведь он попадает в плен.

    — А Пастухов что говорил, когда выпрыгнул с парашютом и в плен попал?

    Попал в плен между Кировоградом и Александрией. Через 3 дня пришел в заячьей шапке. Короче, попал в плен, но смог бежать. Фактически, может быть, пробыл в плену несколько часов. А через 2-3 месяца, когда мы сопровождали Пе-2 бомбить железнодорожную станцию Южнее Криворога, у него самолет загорелся, и он выпрыгнул. Я заметил, где он спустился, и пошел в лес, живой - это я видел. Просил командира помочь, дать самолет на лыжах. Слетать туда, где он приземлился и пошел в лесок. Просил слетать туда ночью, если будет один идти - подождать. Может быть Петька выйдет. Так меня и не пустили. Это была немецкая территория. Что с ним с тех пор я и не знаю. Пропал без вести.

    — В лобовую атаку приходилось ходить? Или никогда не применялась?

    Мне не приходилось.
    Вот последний бой, над Ополевкой как я рассказывал, тяжелейшие перегрузки были. Но, видимо, немцам легче было. Потому что я понял - у них были ППК - у нас ППК не было. Противоперегрузочные костюмы. Я тогда худой, смеялся - 56 килограммов весил с парашютом.
    Когда Крюков, командир дивизии, повел нас 6 на 6, последняя пара - командир полка и я, и над Ополем мы были ниже, немцы выше. В косую петлю как встали, страшные перегрузки, в прицел никто никому не попал, «на лоб» никто не вышел. У них горючее кончилось, и у нас. Они полупереворотом свалились. Разошлись.
    Когда сбили Фанина, и он сел на живот, я полетел искать его самолет на По-2.
    Фанин был атакован не в лобовую, но на встречных курсах снизу вверх градусов под 30. Вот так его атаковали.

    — То есть лобовых не было? Потому что порой, когда читаешь, обработанные в художественном плане воспоминания, то — «немцы лобовых боялись, не принимали».

    Лобовых я не видел. Там, может быть и ходили на Ла-5, Ла-7 на них не страшно ходить на лобовые. Мы, как правило, сопровождали бомбардировщиков, прикрывали переправы, гонялись за Ю-87-ми лаптежниками. Так что лобовых не приходилось.

    — Еще такой вопрос по тактике воздушного боя. Как правило, в воздушном бою самолет только одну атаку делает, если первая атака не удалась…

    Уже тот маневрирует, трудно попасть и вообще. Это надо гнаться, а он идет на свою территорию. Это значит, куда-то отрываться от своей группы. Или отрываться от бомбардировщика - атаку выполнил, заградительный огонь дал, и быстрее к своему бомбардировщику. Потому что могут тебя отвлечь, и своих сбить. Сбили бомбардировщик - можно 10 сбить у противника - задача не выполнена. Бомбардировщик сбитый, тобой сопровождаемый. Поэтому тут не за сбитыми гнаться. Привести в сохранности тех, кого ты охраняешь - боевая задача выполнена.

    — Вам в полет на всякий случай выдавался паек НЗ?

    Нет. Не было. На перелетах были пайки. Я с Красноярска и с Кировобада по 2 раза гонял, бортпаек помню.

    — В партию вступали на фронте?

    На фронте. Под Пятихатками. 43-й год, как раз мне уже кандидатский стаж исполнился год. Выдали билет, поздравили. Особых торжеств не было.

    — Роль партийной организации была существенная?

    Честно сказать, я одинаково защищал Родину, что беспартийным, что партийцем. Проводились собрания, очень короткие. На тему о боях, товариществе, взаимовыручке, о Родине. Всю зарплату отдавали в Фонд Обороны, только расписывались за получение…

    — А такого, как иногда пишут…

    Тошновато читать, что иногда пишут.

    — А роль замполитов?

    Замполит иной раз так скомпрометирует себя, никакого уважения и доверия не остается. Когда мы на аэродроме Крестцы были, у нас был замполит, забыл фамилию. При виде бомбардировщика, даже только белый след идет инверсионный… У него понос, в щель забьется, трясется, вообще не человек. А как пришли в тыл, тут начинается - партийная работа. Какая партийная работа? Ты, извини, поносил? Первый случай, потом второй случай. Комиссар полка 9-го, в Крестцах майор Тютенко. Надо было штурмовиков сопровождать. Все-таки Тютенко майор, а я сержант.
    — Лепеленко, поведешь группу прикрывать бомбардировщиков?
    Как я поведу, когда я еще и ведомым как следует не ходил? Ты майор, ты бы и повел. Нет. Он набирал группу, чтоб кто-то повел, но не он.
    Можно еще примеры привести. Отношение к политработникам соответствующее. Там где они в бой ходили по-настоящему, за ними действительно тянулись. Но у нас не было такого партийного руководителя, чтобы с него пример брать.


    Май 1945 г. 1й ряд (сидят) Кирилин, Фанин, Полуянов Павел, Тимофеев, Антонов Павел, Зарайкин.
    2й ряд. ?, Королев, Лепеленко, Глебов, крайний справа – Ильин, инженер полка.

    — Такой еще вопрос про чувство страха. Бывало?

    Первая готовность — сидишь в кабине, мотор выключен. Дали ракету. Вот тут страх: нужно быстрее взлететь, чтобы тебя на земле не застали и на взлете. Как взлетел, мотор заревел, шасси убрал - сомнения и страх, даже мелкий, уходит. Когда еще бывает страх. Подходишь на задание, боевой настрой такой, и вдруг слышишь:
    — Фоккера!
    Где? Радиостанция мощная… Километров за 30? И пока не видишь противника, такой страх - где же он? Увидел – успокоился. В бою страха нет.
    Пока не видишь, пока неизвестность, есть какое-то гнетущее чувство — где же он, не стреляет ли уже по тебе? Как увидел - все, страха нет. И это мнение многих летчиков, с кем я разговаривал.

    — Мне встречал в воспоминаниях мнение, что у летчика, которого сбивали, меняется психика, у него уже некий комплекс…

    Уж как меня изрешетили, самолет даже не подлежал никакому ремонту. После этого летал, как будто со мной ничего не было. Никакого страха не было, абсолютно. Причем я формально списан с летной работы был в 44-м, а я же летал до конца войны. Если бы хоть чуть-чуть был страх, после того как сбили меня, то сказал бы:
    — Раз списали, нахрена мне рисковать? Пойду на штабную работу там же на фронте. Сбитые есть…
    Так нет — только летать.
    Вот Пашку Полуянова, Леонова, Сахарова сбивали и что, — лезли в бой после этого! Мне кажется, еще больше злости было. И учитываешь свои ошибки. У нас другие причины были. Вот Недвецкий, его лихорадка малярии схватила в воздухе, он сел на поле, выпустил шасси. Вот он перестал летать. Надлом произошел. В итоге списали.
    Меня во время войны несколько раз списывали с летной работы. Наверно из-за последствий контузии 26 июня 41-го, когда рядом со мной бомба упала.
    Первый раз — в Бельцах в 1944-м. Там госпиталь был. У меня уши лопались. Разрешили только на У-2. Потом на Сандомирском плацдарме мне хреново стало. В тот же госпиталь опять попал. При поступлении в госпиталь, когда меня оформляли, увидел запись «Волошин Александр». Ну, так мы с ним Качинскую школу кончали.
    Лежу, марлей закрытый, чтобы мухи не кусали, и говорю:
    — А где тут Волошин?
    Нашелся, узнал меня — ему видно, а мне нет. Оказывается, я его бой видел. Я сидел под Сандомиром в готовности, ждали «Пешек». Смотрю: над Сандомиром идет бой. «Мессершмитт» загорелся и в землю. Потом — Як подбитый, дымится, и мимо нашего аэродрома, в картошку сел. И пока я в готовности сидел, как-то быстро этот Як убрали… А когда встретились в госпитале, он говорит:
    — Так это ж меня сбили!
    Саша обгорел…
    А мне медики говорят:
    — Мы ж Вас на У-2 перевели. У Вас и на нем уши лопаются?
    И полностью списали с летной работы.
    Командиру полка показал, говорю:
    — С насморком летать нельзя. Без него буду летать.
    Так я пролетал еще и после войны 5 лет.

    — А Волошин, по-моему, Герой Советского Союза, 106-й гв. ИАП.

    Да.

    — Встречается такое сравнение «И немецкий самолет вспыхнул как факел». Часто приходилось видеть такое?

    Нет, я такого не видел. Шлейфы от дыма за ними шли, или масло - это видел. Видел, что только крылышки с огня торчали и хвост. В районе Брод, мы «Пе» Полбина сопровождали, пришли «Бостоны». Как «Эрликоны» врезали, и он вспыхнул. Темно-красный шар такой, и из него крылышки торчали. Взорвался. Вот это я видел.
    А так, чтоб противника сбили, и он горел, чтобы пламя, не видел...

    — Даже когда из 37 ми-миллиметровой пушки с «Кобры» попадало?

    Может быть, если бы попало в бак… А так, если попадет по хвосту или по крылу - метр на метр вырывало куски металла. Такие дыры делала… А 12,7 мм пулемет просто делал пробоины, и видно, как трасса впивается.

    — 60 снарядов на «Кобре» к 37-ми-миллиметровой пушке хватало?

    Хватало, потому что они не скорострельные. У нас выводили под одну гашетку. И даже если очередь из пулеметов длинная, то 4-5 снарядов из пушки не больше.

    — С какого расстояния стреляли? Пишут – «когда начинают различать заклепки»?

    Ну, про заклепки - это образно — это значит с близкого расстояния.

    — Метров 50-70?

    Если защищаешь бомбардировщики, ты будешь ждать, пока атакующего их «заклепки будет видно», то он успеет сбить бомбардировщик. Поэтому заградительный огонь даже с 500 метров. Сближаешься, даешь заградительный огонь на упреждение. Главное – отогнать, сорвать атаку. Он видел трассу и тут же он цель бросает.
    Ну, по Ю-52 как Аллелюхин сбивал. Под Сталинградом много транспортных самолетов атаковали, стреляют-стреляют, никак не собьют его, живучие…А Аллелюхин загнал, спикировал, дал очередь с «Кобры», и он тут же и рухнул на землю.
    Кстати, с Аллелюхиным я служил в Белоруссии, в Волковыске. Он был начальником штаба дивизии, а я был оперативным дежурным на командном пункте. На рыбалку ездили…

    — Было бы интересно. Как человек очень простой?

    Не было у него «звездной болезни». И никогда не говорил, что «Я дважды Герой»! Нормальный человек, Очень простой в общении с людьми. Я год, по-моему, с ним был, пока не перевели опять в 119-ю дивизию, где командиром был. Герой Советского Союза Назаренко.

    — По поводу этого фото. Не помните, кто на ней летал?


    Май 1945 г. г.Зорау, Германия. Конец войны, перед отлетом в Австрию. Я с эскадрильей Кашникова. Западинский Виктор, Баранов Михаил, Коптюх Илья, Васильев Николай, Джалилов, Кашников, Сапожников Борис, Лепеленко, Баранов, Королев

    Вот это трудно мне сказать, видимо это из управления полка. Потому что видите - специально для фотографии поставили. Видите, она одна возле ангара стоит. Это аэродром Зарау, это я точно знаю. Может быть, просто взяли со стоянки самолет, притащили к ангару для фотографии. Но почему возле ангара?
    А тут подписано 10 мая 45 года. Первая эскадрилья. Это эскадрилья Фанина Ивана Марковича, вторая Кашникова, третья Антонова эскадрилья была.

    — Здесь полностью первая эскадрилья фанинская. И 8 звездочек - что здесь, что здесь. 8 сбитых.

    Жаль, что нет Фанина. Он бы видимо прокомментировал это.
    (Смотрит фото) Фанин пятый справа. Вот Солонишев, Беркушев, Подскребаев…

    — Все подписаны с той стороны.

    Да-да. Клюшин, Баранов – мы называли его «доктор». Его отец был профессор медицины. Чья же это могла быть? По-моему у Полуянова как раз 8 сбитых на счету... Это, по-моему, машина Пашки Полуянова, моего первого ведомого.

    — У Полуянова если я не ошибаюсь, 8 сбитых, и здесь 8 звездочек.
    И еще вопрос - на этом фото правая дверца чистая, а вот тут, смотрите, полосы на правой дверце кабины?

    Это какой-то фотоляпсус. Это не могу прокомментировать. Но машина, или Полуянова, или Подскребаева.


    Африканда, 1950 г. Герой Советского Союза
    Шокуров ( справа) и Лепеленко.
    — А такой сразу вопрос - у вас в полку, смотрите - на коках белая полоса…

    Не у всех, у меня не было. Может быть, по прихоти летчика сделали. Он когда вращается… Как змея идет.

    — А кок был какого цвета, не помните?

    У нас, по-моему, были желтые коки, красные и синие. В зависимости от эскадрильи. Но не помню, как цвета распределены были.

    — И еще вопрос - здесь фото, где Коптюх - законцовки рулей разноцветные, видите? Это что, был полковой знак?

    Я не знаю, почему оно появилось. Вот это люк, где радиостанция стоит - усиление делали в хвостовой части самолета. Это я помню. Это делали в полевых ремонтных мастерских.

    — Везде стоит. Это, получается, полковой знак? И цвета не помните?

    Не помню. Отлично помню, что на моем аэроплане такого не было. Я на самолете войну кончил, на нем же прилетел в Австрию, и его же встретил в Кенигсберге, пригнал в Африканду. Это было перед переходом 20-го полка на реактивные… Переучивались на «Кобрах».

    — А какова послевоенная судьба Вашего 211-го гвардейского полка?

    211-й расформировали и меня в 104-й…Кстати, он забрал и Фанина, и меня. Я не помню, почему, но перед тем, как уехать полку, материальную часть полностью сдали, «Кобру» сломали. Миша Кочетов - мой техник, всю войну меня обеспечивал, дает мне отвертку и говорит:
    — Командир, на тебе отвертку на память от «Кобры». Будешь машину ремонтировать.
    Потом 40 лет ездил на «Волге», пригодилась эта отвертка. Как реликвия дома.

    —В вашей дивизии три полка, какое-нибудь общение у летчиков разных полков было?

    Каждый полк сидел на своем аэродроме. Близкой связи не было. Может быть, командиры полка в штабе дивизии собирались. После войны уже были всякие конференции.

    — А после войны, у вас Совет ветеранов 23-й гвардейской дивизии был? Или каждого полка?

    Таких организаций не было. Были сборы.


    30.11.1987 г. Слева мой бывший ведомый Виктор Поскребаев

    Интервью - Владимир Анохин
    Набор - Борис Ярцев, Литобработка - Игорь Жидов и Олег Корытов
Оборудование для литья Оборудование для литья пластмасс.