• Интервью с полковником в отставке В. Д. Чередниченко

    Моя (Г.В. – Галина Вабищевич) беседа с полковником в отставке Валерием Демьяновичем Чередниченко (В.Ч.) произошла в аэропорту г. Мурманск и в самолёте на Петербург.
    В разговоре участвовал генерал-лейтенант запаса В. Н. Сокерин (В.С.).


    Чередниченко Валерий Демьянович
    выпускник Ейского училища 1960 года
    легендарный командир 924-го гвардейского морского ракетоносного полка
    Авиации КСФ, аэродром Оленья

    Г.В.: Валерий Демьянович, давайте мы с Вами немножко поговорим. В каком году и где Вы родились?


    В.Ч.: В 1939 году. Город Васильков под Киевом – 30 км.

    Г.В.: В каком году Вы поступили в Ейское училище?


    В.Ч.: В 1958 году. Я окончил 8-ю ВАШ ПОЛ (военно-авиационная школа первоначального обучения) в Павлограде, под Днепропетровском. Мы там отлетали на Як-18 девяносто часов. Хороший налёт. Летали мы там очень много. Но там была такая система…
    Вы же помните, что тогда лётчики в училищах по 5-7 лет сидели. Нет выпуска и нет. Нет выпуска и нет. А когда начался Египетский кризис, в Египте началась война…

    Г.В.: Арабо-израильская. [Конфликт 1956-1957 гг. из-за Суэцкого канала]

    В.Ч.: Это 1956 год, по-моему. И тогда срочно повыпускали лётчиков. И нам…
    Ну, там уже закончилось немножко, а они на Ил-28 воевали…
    Их выпустили. И у нас эти инструктора молодые были, лейтенантики. Я помню, Коля Закора, такой небольшой. Он ещё сам учился и нас учил летать. А командиры звеньев и командир эскадрильи – это были ещё лётчики военные (после [Великой Отечественной] войны). Закончилась война, их поувольняли. А потом начали училища, открывать вот эти училища, и их опять призвали на Як-18. Ну, они – истребители все. Я помню, Набойченко – командир звена был у нас. Тех я не помню, а этого – хорошо. И он такой спокойный всегда был. Если что-то не так, он так повернётся: «Лапша». И всё. Это у него было самое ругательное слово – «лапша».
    Закончили мы. И тут приходит приказ ещё на год оставлять. То есть будем ночью летать, там уже ночные полёты. Боже мой! Ну, всё. Труба! А потом раз! Одну эскадрилью выпускают. И я попал как раз в эту эскадрилью. Отобрали нас, наверное, лучших, я не знаю. И нас – в Ейск. Значит, в Балашов, в Ейск. Я всё боялся в Балашов, там тяжёлая авиация была. А в Ейск попал. Я почему туда так стремился и хотел. Тогда такой фильм был «Звёзды на крыльях» назывался.

    Г.В.: Это про наше училище. Там ещё Тихонов играет.

    В.Ч.: Вот про Ейское училище. Там какой-то разведчик американский, что-то там такое, полетел. И [курсант] сбил его. Ранило его…
    Ну, Ейск – это конечно такая учебная база! Такая красотища! Бассейн один летний. Закрытый бассейн. Спортом нас гоняли, ух, и здорово! Каждый день кроссы эти, по 5 – по 10 км, без вопросов. Даже не заикайся. Утром обязательно физзарядка. Пошли. Вот.
    Ну, всё. Теорию мы прошли, сдали экзамены. А летом… По-моему, у нас Староминская [Старощербиновская, см. ниже] аэродром. Туда мы приехали, сдали зачёты, стали летать на МиГах.

    Г.В.: Вас сразу посадили на УТИ МиГ-15?

    В.Ч.: У нас была спарка УТИ МиГ-15 и боевой МиГ-15. На спарке был или пулемёт, или одна пушка, я не помню. А на этом [боевом] были две НР-23 и одна НР-37 пушка. Три штуки такие. Тридцать седьмая, там как лупанёшь, так иногда двигатель останавливался, потому что мощная. И по 150 патронов на этих было, а на тридцать седьмой, по-моему, 100 патронов было, ну, снарядов.
    Начали мы летать. Я немного взял вывозных полётов. Вылетел самостоятельно… Боевые листки тогда выпускали… Я, значит, полетел первый… Мы с грунта летали, у нас не было бетонных полос. Там укатывали катком, и на грунте всё. Я как задрал нос, стрелой пошёл вверх… И меня нарисовали: так в шлемофоне, так задран нос, и я сижу, взлетаю. Но нормально всё.
    Тоже мы отлетали 60 с лишним часов. Всё нормально. Строями.

    Г.В.: Это в первый год вы уже и на УТИ МиГ-15 и на МиГ-15 летали?

    В.Ч.: Да-да. Конечно. На УТИ МиГ-15 с инструктором летали. А уже самостоятельно – на боевом. На боевом самолёте, и всё уже, никаких вопросов. Садись, и пошёл. И пошёл. Всё. Трудились мы.


    ЕВВАУЛ, 1960 г.

    Г.В.: И как Вы самолёт почувствовали? Большое отличие между поршневым самолётом и реактивным?

    В.Ч.: Ну, естественно! Конечно! На Як-18 в зону пойдёшь, там и штопорили, и переворачивались, ну, все фигуры высшего пилотажа на Яке тоже выполняли. Но тут как начнёшь мёртвую петлю с 4000 до 7000, потом переворот… Я уже забыл всё это. Бочки. Полубочки. А у кого не получалась нормальная бочка, кадушку делал. Там же надо было, раз, раз, раз, и перевернуться спокойно. Раз, второй раз, третий раз. Инструктор научил. Так что нормально. МиГ тоже хороший. У нас никаких не было… Один кто-то перед нами там разбился…

    Г.В.: А кто был первый инструктор на «пятнадцатых»?

    В.Ч.: У меня был Юра Горбунов на МиГе. До сих пор помню его. Только его. Комэску не помню. Командира звена не помню. Командира полка помню – Давыдов. Он тоже воевал. Но я ж тебе говорю: лётчик – образование 7 классов было. Так он в Старощербиновке ходил в вечернюю школу, чтобы закончить 10 классов, чтоб среднее образование получить.

    Г.В.: Точно, такое было! При училище была организована доподготовка офицеров до среднего образования.

    В.Ч.: Ну, он же войну прошёл. Быстро, быстро лётчика сделали. Летал он хорошо, а образования никакого. Вот так.
    В свободное время мы там на рыбалку ходили…

    Г.В.: По девочкам не ходили?

    В.Ч.: Не-е-е… Не… Ну, немножко ходили. Фу, ты, Боже мой.
    Мы же вначале питались прямо здесь. А когда уже начали летать, лётная столовая была уже за территорией училища. Мы самостоятельно туда: приходишь, садишься, как положено, покушали, всё. Такой уже контроль, чтобы жёстко старшина, такого уже не было.
    В комнатах мы жили. Уже не двухъярусные койки. Когда в Павлограде мы были, так там двухъярусные койки. Стоит печка посреди казармы. Эту печку надо натопить хорошо, чтобы было тепло.
    А там [в Ейске] уже всё нормально, цивилизованно. И мы там, по-моему, по звеньям… отдельные комнаты. Нормально. Хорошо. Там же учебная база. Всё-всё-всё.

    Г.В.: Вы теоретическую подготовку в самом Ейске проходили. А полёты после первого курса – в Староминской?

    В.Ч.: Нет, в Старощербиновской. А Новоминская – это на следующий год. И нас… Помните, были самолёты Ту-4?

    Г.В.: Конечно.

    В.Ч.: Мы их ещё застали. И туда к нам как раз пригнали 2 или 3 самолёта. А там приборы практически те же, что и на МиГе были. Авиагоризонты там, система захода на посадку… Ну, они на разборку. Двигатели там, конечно, поршневые. А тут у нас ВК-1А или РД-45 на спарке, слабенький, там где-то тяга 900, или я не помню, а на МиГе уже 2,5 тонны тяга. А сам самолёт где-то 4,5 тонны весил…
    И что первое сделали: технари слили весь спирт и распили. А там спирта очень много было. Очень много. Там же передняя кромка крыла – спиртом, противообледенительная система. Стабилизатор – тоже спиртом. У нас уже потом сделали тёплым воздухом от двигателя. Ну, а там – поршневые, какой там тёплый воздух? А у нас уже обогревался…

    Г.В.: Так эти Ту-4 на разборку прилетели?

    В.Ч.: На разборку. Их же наклепали. Сталин приказал сделать. Тогда посадили…

    Г.В.: Боинг «двадцать девятый» посадили [американский поршневой бомбардировщик В-29].

    В.Ч.: Посадили, и Сталин сказал, сделать точно такой же самолёт. Точно такой же. Наши сделали лучше. [Сталин]: «Я сказал: точно такой же сделать! Не надо ничего больше». Даже он ругался.
    У меня тесть как раз работал в этой системе инженером. И они там заднюю турель… они что-то своё сделали, и у них не ладится. Так их тогда так отодрали: «Не надо нам ничего!» И их наклепали тогда очень много. Они как носители были. Потом уже пошли Ту-«шестнадцатые». А те были где-то до 1954 года. И в Североморске, я помню, в 1960-е годы, и там у нас ещё был. Летал ещё самолёт. Он, я не помню…
    У нас ещё там такая система была - ракета КСР-2. Это первые ракеты КСР-2 [первыми были КС-1]. У неё дальность 80–100 км. И под самолёт подвешивалась, по-моему, под Ту-4 вначале [КС-1], а потом под Ту-16. Он идёт, отцепляется… А ракета наводилась с самолёта оператором. Лётчик там сидит, а она его наводит, двигатель работает. А потом он берёт управление, и на этом самолёте возвращается домой. Такая система наведения была. Они на крыльях висели по две штучки, одна и вторая.
    А потом уже сделали К-«десятку» [ракетная система К-10], так она уже почти 300 км [325 км] дальности, и скорость уже сверхзвуковая – 1600 км/час.


    Г.В.: Давайте пока вернёмся назад. Значит, первый курс училища. А второй курс где летали?

    В.Ч.: После второго курса началась «хрущёвская оттепель». Сначала миллион двести он уволил и ещё… Или вначале он 800 тысяч уволил, а потом миллион двести. И я попадаю под этот миллион двести…
    Мы уже закончили теорию… Тут момент один. Мы уже закончили второй курс, и тут приходит директива: сделать училище высшим.

    Г.В.: Да-да, это в 1959 году.

    В.Ч.: Мы думаем чего: ещё год подержат, мы высшее образование получим, и всё нормально будет. Чёрт его… Бери там ещё год лишний. Дудки! Всех [курсантов] уволить. А только новых набрали, и всё… Дело уже идёт к перебазированию [на аэродром]. Нас вызывают, переодевают в форму лейтенантскую, фотографируют на документы, и всех в запас.

    Г.В.: Квалификацию присвоили техник–пилот.

    В.Ч.: Не-е, не… Да. В дипломе у меня, по-моему, техник. Но у меня написано: высшее училище я закончил. Некоторые ребята после увольнения пришли в институт, подают [документы], там смотрят: высшее училище закончил. И сразу на второй курс брали. А он же ни бе, ни ме в высшей математике там...

    Г.В.: Так в каком году вас выпустили?

    В.Ч.: В 1960.

    Г.В.: После первого курса вы полетали. А после второго полетали?

    В.Ч.: Нет. Только дошли мы… Должны были 70 часов. Ну, как у американцев тогда: чтобы 240 часов налёта было у выпускников училища. У нас что было: 90 часов, 60 и ещё 70 часов, чтобы 220–230 часов. И вот нас срезали. Боже мой…

    Г.В.: Короче говоря, вы даже не летали.

    В.Ч.: Не-е… Даже не поднялись. Всё. Всё. Всё.
    Уезжаю я в Харьков, поступаю в авиационный институт ХАИ и учусь спокойно. Приезжают с Севера эти «бойцы», говорят:
    – Надо идти опять в армию.
    – Я не пойду, раз вы так обошлись с нами. Не пойду.
    – Вы знаете, Вас всё равно заберут, потому что это была ошибка. На Вас очень много денег затратили. Хоть Вы желаете – не желаете, Вы обязаны пойти служить.
    Но я отказался. Где-то через месяц приходит повестка: явиться туда-то, туда-то. И на Север.

    Г.В.: Так, а Харьковский институт Вы успели окончить?

    В.Ч.: Нет. Я только полтора курса закончил. Я досрочно посдавал экзамены. Высшую математику мы ещё не закончили. Там химию, физику уже закончили, я забыл, какие ещё дисциплины посдавал. И потом уехал туда летать.

    Г.В.: Туда – это куда?

    В.Ч.: В Североморск-1. Нас туда человек 15 приехало.

    Г.В.: В какой полк?

    В.Ч.: В 10-й гвардейский полк [924-й Гв. МРАП ранее именовался 10-м Гв. БАП] и 9-й гвардейский полк [9-й Гв. МРАП]. И в «Третий» Североморск, там 987-й полк [987-й МРАП, все три полка входили в состав 5-й МРАД]. Вот эти три полка. Ну, там ещё Лахта была. Когда я приехал, мне сразу говорят:
    – Давай в Лахту на вертолёты.
    - Боже сохрани! Вы что? Чтобы я на вертолёты?!
    Предлагали на вертолёты. А тогда ещё были Ми-«четвёртые» [Ми-4] с поршневыми двигателями

    Г.В.: Вас сначала в Сафоново отправили? Командующий вас принимал?

    В.Ч.: Нет. Командующий нас не принимал. Сразу туда и распределили, я попал в 10-й полк.

    Г.В.: Кто командиром полка был?

    В.Ч.: У нас командиром полка был Курпяков, Тимаков – его зам, и Черенков – его зам, два зама. Помню хорошо. Охлопков – командир эскадрильи, он меня вывозил, Ковалёв – командир и ещё один. И всё. Нас там теорию… переучиваться посадили в классе.

    Г.В.: Какие там были самолёты?

    В.Ч.: Ту-«шестнадцатые». [ракетоносцы Ту-16]


    Экипаж у самолёта Ту-16 на аэродроме Оленья, зима 1966 г.

    Г.В.: Сразу?

    В.Ч.: Да. Да. Ракетоносцы. Мы только их получали из Казани, из Воронежа, новые совершенно самолёты, летали туда, их брали. Их начали только делать под эту ракету.

    Г.В.: Под КСР-2?

    В.Ч.: Нет, уже К-10. У нас только одна центральная К-«десятка» [К-10] была и всё. На той [системе КСР-2] две крыльевые [ракеты] висели, а у нас вначале одна. Потом уже доработали, под ракету КСР-5 балки повесили на правое и на левое крыло. И ещё две ракеты КСР-5…

    Г.В.: Значит, Вы попали в полк в 1962 году?

    В.Ч.: Да. Март месяц 1962 года. Правильно. Значит, я там полтора курса отучился. Потом мы через Москву ехали…
    Вот, и начали мы летать. А лётчики тоже были такие боевые, и с гражданки тоже были. Верилес, он летал на этих… в гражданских… А там была система раньше у гражданских: почему-то они отдавали… или это для переподготовки на случай войны отдавали… гражданских лётчиков. Они гражданские училища закончили, и их отправляли к нам командирами. Они летали, но у них военной подготовки никакой не было. Он как лётчик просто – и всё. И многие так: Маненков был, Верилес, Срезников, я помню. Они все с гражданки. Нормально всё отучились мы, начали летать.
    Кризис Карибский в каком году, в 1963 был?

    Г.В.: В 1962.

    В.Ч.: Во! Гудит тревога. Бегом на аэродром…
    А! Не. Нас посадили сначала в ДС. Представляете, что такое ДС? Там такой сарай был. Это ж там [на аэродроме] полк сидит. Боже мой! Ну, палатки бы разбили, чтобы нас кормить... Ой…
    Сидим. Гудит тревога. Полная боевая готовность. Боекомплект (ракеты) и со спецзарядом повесили… Мы носили и атомные ракеты, атомные заряды. Она [ракета] и так у нас хорошая, у неё был эквивалент где-то 10 тысяч (как бомба 10 тонн). У ракеты боеголовка килограмм 800 весила. Подвесили мы это хозяйство, запустили [двигатели]. Дают добро. Выруливаем. Все запустились. Стоим. Я помню, мы стояли уже на взлёте с Игорем. Двигатели работают. Вдруг команда: «Зарулить на стоянку!»
    А то думали: уже полетим. Ну, куда мы могли? Мы могли достать, я не знаю… Максимум, сколько мы могли? Значит, 5 часов – 4,5 часа, скорость 900 км/час: 3600 – 4000 км. Ну, куда мы могли? За Ян-Майн, туда дойдём ещё. Там корабли, и всё. Но до Кубы же мы никак не могли долететь. Понимаешь?

    Г.В.: До Кубы лететь и не заставили бы. По странам НАТО в Европе достали бы. Вам бы дали цели где-то в Европе.

    В.Ч.: Так ничего не давали! У нас пакеты, а в пакете всё. Вот Витя знает [В.Н.Сокерин].

    Г.В.: Да, я понимаю это.

    В.Ч.: Командир получал пакет, дают в воздухе команду: вскрыть пакет. А в пакете код. У нас специальный пульт был [кодо-блокировочное устройство]. Чтобы ядерную систему пустить, надо специальный код ввести. Потому что она на взрыв не пойдёт никогда в жизни, пока код не введёшь. Она, как болванка, упадёт, и всё. Понимаешь, вот.
    Ну, и Слава Богу. Тогда это всё ушло. Мы нормально работаем, нормально летаем.

    Г.В.: Сколько самолётов было в полку, когда пригнали всё? Полк был как укомплектован? Три эскадрильи?

    В.Ч.: Три эскадрильи.

    Г.В.: По 10–11 самолётов?

    В.Ч.: Нет, там у нас, пока были в Североморске, поменьше было. Самолётов не хватало. По 7 ракетоносцев, 6 ракетоносцев [в эскадрилье]. А в третьей – заправщики.

    Г.В.: И постановщики помех?

    В.Ч.: В то время ещё не было. А! Не. Там у нас пассивные помехи только были. Мы вешали КАСы, а там фольга – ленты разных размеров. Мы потом их выбрасывали, [получалось] «облако», и оно прикрывало. Но это запретили потом [из-за экологии]. Оно же потом падает всё. На суше вообще запретили. А потом уже стали СПС-активные помехи: СПС-22, СПС-44, СПС-55. СПС-1 у нас была тоже станция раньше, но она слабенькая такая. СПС-1, СПС-2. Там спецоператор сидел. Вот экипаж, который… Вы же были на кладбище?

    Г.В.: Да.

    В.Ч.: Они погибли. Там Быстров – он тоже спецоператор, седьмой член экипажа. С Акимовым тогда, когда они воткнулись в Волчьи тундры [горный массив], погиб бедненький.

    Г.В.: Если уж про них заговорили. На Ваш взгляд, какова была причина их катастрофы?
    [Катастрофа Ту-16, командир экипажа гв. майор В.Н. Акимов, произошла 15.07.1968 г., аэродром Оленья.]

    В.Ч.: Элементарная. Очень элементарная. Подняли по тревоге куда-то их, или на разведку, или куда. Он [В.Н.Акимов], Санька Куранов [А.А.Куранов] (Царство небесное) – ведомый. Володя Акимов был замполитом эскадрильи. Подняли их. Пара ушла уже. Рябченко – командир эскадрильи сидит на вышке, руководит, а Котлярский Виктор Ефимович – дежурный штурман. Ну, включите П-12 (станцию радиолокационную). Включите это всё, чтобы было видно всё. Они ничего не включили, кроме пеленгатора. То есть «Прибой» запрашивают экипажи, и всё. И он даёт курс на аэродром. А облака были там. Волчьи тундры, там где-то 900 метров превышение. А коробочка у нас…
    Волчьи тундры – это километров 20 от коробочки. Да, Витя? Ты же летал в Оленьей?

    В.С.: Около 30. 20 с лишним.

    В.Ч.: Вот. 20 с лишним. Они уклонились туда. А в облаках ничего же не видно. И они не видят ничего.

    В.С.: Им и с земли никто не подскажет ничего.

    В.Ч.: И он [руководитель полётов Рябченко] даёт ему [Акимову] снижение с 2400 до 600, а Куранову – до 900 метров. 300 метров эшелонирование. Володя снижается до 600 и врезается в гору. Куранов 900 – остаётся жив.

    В.С.: Над вершиной в метрах прошёл.

    Г.В.: Повезло ему. Но Санька же умер тоже бедненький... Он потом в академии работал, Куранов [Военно-морской академии].

    В.С.: И меня ещё учил в академии.

    В.Ч.: Ну, вот. А Черенков Борис не учил уже?

    В.С.: Уже не было его.

    Г.В.: Давайте дальше, последовательно: Карибский кризис, вас в ДС посадили, но всё-таки взлетать не разрешили, и вы не полетели никуда.

    В.Ч.: Нет, не полетели, слава Богу. Потом тихонько это всё успокоилось, устаканилось нормально. Летаем мы хорошо. Но трагедия была большущая, страшная трагедия. Приходит к нам Павлов…

    Г.В.: Это в том же году?

    В.Ч.: Нет, это уже в 1964 году. Павлов – зам. командира эскадрильи, из академии только пришёл и был назначен зам. командира эскадрильи. Они взлетают на танкере с максимальным взлётным весом: полная заправка и 10 тонн топлива в расходном баке на отдачу. И у них разваливается, по-моему, правая турбина на взлёте, отбивает закрылок.

    Г.В.: Прямо на взлёте, то есть они уже оторвались от земли?

    В.Ч.: На взлёте. Они сюда, на юг, взлетали. Я не помню уже, какой, курс был? Там, по-моему, 135 и 315 [градусов] курс на «Первом» Североморске. Курсом 135 сюда, на юго-восток, взлетали.

    В.С.: 136.

    В.Ч.: Ну, 136–135 и 315 взлётный курс. А внизу там казармы у нас большие [на аэродроме Североморск-1], там матросы жили. И он падает на эту казарму. Экипаж погибает. Там человек 30 или 40 погибло…

    В.С.: Двадцать семь погибли сразу, а двадцать восьмого пожарная машина задавила, когда тушили пожар. Один остался жив, был в самоволке, как я слышал.

    В.Ч.: Там жутко, как мы их хоронили. Страшное дело… Бог ты мой. Один выжил в корме. Но я не знаю, жив ли потом остался или нет. Опять-таки, с кормы. Вот это трагедия единственная там была [в 924-м Гв. МРАП].
    Нет. Потом там 9-й полк… Ой… И возле Кильдина падали, почему-то им не везло. А там что, птичка попала в двигатель.

    В.С.: А его не потому расформировали, что он аварийный был?

    В.Ч.: Ну, да. Им не везло почему-то. И «Третий» Североморск. Как погиб Калиниченко – командир полка. Наш выпускник к ним пришёл [лейтенант В.Н. Швецов]: «Я завтра лечу с командиром полка на разведку погоды». Взлетают. И у них «ушёл» триммер руля поворота. Они свалились и погибли.
    [Катастрофа Ту-16, командир экипажа полковник Д. А. Калиниченко, произошла 25.09.1962 г., аэродром Североморск-3.]

    Г.В.: «Ушёл» – техническая неисправность?

    В.Ч.: Да. Что там замкнуло, не знаю. Те триммера мы вообще не трогали никогда в жизни.

    В.С.: Нейтрально поставили, и всё.

    В.Ч.: Ну, ещё триммер руля высоты. А элероны я не трогал.

    Г.В.: Были мы на могиле экипажа Калиниченко буквально недавно. Там Юрий Юрченко этот памятник как раз восстанавливал. Я фотографии их в архиве заказывала.

    В.С.: В «Третьем» Североморске Галина им помогла фотографии найти в архиве, их больше нигде не было.

    Г.В.: Восстановили. Там в хорошем состоянии захоронение.

    В.Ч.: Понятно… А вы были в «Третьем» Североморске?

    Г.В.: Конечно, и не раз. Так: 1964-й год. А что ещё запомнилось, какие положительные события, какие люди?

    В.Ч.: Там всё запомнилось прекрасно! Вспоминаю всех ребят.

    Г.В.: А насколько быстро Вы стали боеготовым? Вы ведь даже недоучились на МиГ-15, и Вас сразу же пересадили на такой тяжёлый самолёт. За сколько времени Вас довели до полной боеготовности?

    В.Ч.: А это быстро очень. Как начали летать, провезли в зону и потом на все маршруты, и всё полностью.

    Г.В.: Сколько, полгода ушло, чтобы все допуски получить?

    В.Ч.: Да нет, меньше для правого лётчика. Это не командир корабля.

    Г.В.: Вы начали в качестве правого лётчика?

    В.Ч.: Конечно. Правый лётчик, помощник командира корабля. Сразу везде, на все виды подготовки. Я – только помощник. А командира, конечно, ого! Сколько, Витя, на командира готовили по времени, чтобы до 1-го класса дойти?

    В.С.: При нас год – полтора. Было негласное правило, что командир корабля должен стать боеготовым в составе полка днём и ночью с тремя ракетами за три года. Не более.

    В.Ч.: Это хулиганы были просто.

    В.С.: А считалось, что за три года готовится командир корабля. И не на 1-й класс, а освоить все виды боевой подготовки в полном объёме, боевое применение с тремя ракетами.

    В.Ч.: Вот так. Это же полгода в Николаеве надо было… [в 33-м ЦБП и ПЛС]

    Г.В.: Так это уже с тремя ракетами!

    В.С.: Меня 30 ноября назначили, а 22 апреля (мы там отлетали четыре месяца) я был уже ко всему готов.

    Г.В.: Валерий Демьянович, а в ваше время лётчики в полку готовились, или их тоже в Николаев отправляли?

    В.Ч.: У нас такая система была: мы и в Николаев отправляли, и сами готовили. Ну, лучше, конечно, было в Николаев отправлять, но мы же и сами готовили, ты помнишь?

    В.С.: Николаев не справлялся. Он берёт двух – трёх, а нам надо пять.

    В.Ч.: Разнарядка приходит туда отправить, мы отправляем. А остальных… Мы сами уже назначаем инструктора, он его вывозит от «нуля» и доводит до полной боеготовности. Всё нормально. Всё готовит. И вопросов не было.

    Г.В.: Почему так быстро сняли командира полка Курпякова? [В.Ф. Курпяков командовал 924-м Гв. МРАП 07.1963 – 12.1964 гг.]

    В.Ч.: Только не записывайте.


    Г.В.: Ладно, Бог с ним. В общем, «драл» колёса.

    В.Ч.: И его так подполковником и сняли, и в запас отправили…
    Как построение, так Курпякова нет. Начальник штаба построит… Так-то он редко появлялся. В основном тогда руководили Тимаков и Черенков, два зама руководили. Курпяков был для нас недосягаем практически. Говорили: то вызывают его на Военный совет, то то, то это…

    Г.В.: А командующий приезжал? Инспекции какие-то, проверки? [В 1956–1966 гг. командовал ВВС СФ ГСС И. Е. Корзунов]

    В.Ч.: Ну, как приезжал. У нас же дивизия была. В основном командир дивизии. Так что командующий не вникал.

    Г.В.: А комдив кто?

    В.Ч.: При мне комдив был Недодаев, начальник штаба Зайцев, а нач. ПО уже не помню, кто был. Лоскутов – зам. начальника штаба был, потом его отправили в «Третий» Североморск начальником штаба полка. Виктор уже умер бедненький.

    Г.В.: И до которого времени полк находился в Североморске?

    В.Ч.: По-моему, в 1965 году нас в этом же полку перебазировали на Оленью...
    А в 1964 году [по документам – в 1963 г.] нас выгнали оттуда [с Североморск-1] в «Третий» Североморск. У нас 500 метров полосы достраивали, добавляли. У нас там была полоса 2500х60 – в Североморске «Первом», а потом сделали 3000х60. А в Оленегорске 3500х80.

    Г.В.: То есть в 1965 г. вас перебазировали на Оленью.

    В.Ч.: Да. Прилетели сюда. Семьи все там, в Североморске живут, а лётный состав весь здесь в казарме. Жилья никакого не было, ничего. Суббота – воскресенье, значит, 30 % личного состава… Ан-12 там приходил или на машине, такая здоровая машина, и везли к семьям в Североморск. Долго возили, года полтора, пока там первый дом построили, потом второй, потом потихоньку начали расселять. Ну, руководящий состав (комэски там, замы, руководство, командиры отряда некоторые) – им дали, конечно, жильё, по комнате там… Даже вот Сорокин, Кочуров пришли, им дали. Двухкомнатная квартира: одному – комната, другому – комната после академии (тот – комэска, тот – зам. комэска).

    Г.В.: А в Североморске-1 какие были условия для проживания?

    В.Ч.: Очень плохие! Вы же были в Североморске? У нас там была такая гостиница, мы жили в гостинице этой по 6, по 8 человек.

    Г.В.: А семьи куда?

    В.Ч.: Холостяки в основном. И семьи. А потом гостиницу там построили. На входе с левой стороны построили гостиницу такую более современную. Ну, туда тоже нас поселили потом. А там, в основном, семейные позахватывали всё. Не разрешали... А пошли вы! Всё равно, жена там… И жили…
    А там, в основном, были же эти… Когда ещё Сафонов летал, когда война была, там типа финские домики, такие двухэтажные, они для себя построили.

    Г.В.: Деревянные?

    В.Ч.: Нет, кирпичные. А дальше там деревянные, то же самое. И вот там эти лётчики жили, англичане там жили в этих комнатах. А мы даже и не мечтали, чтобы какую-то квартиру тогда получить. Так что условия были, ой-ёй-ёй… Ну, три полка, представляешь, там было три полка.

    Г.В.: На аэродром пешком ходили, или возили вас?

    В.Ч.: Обычно возили. Автобус всегда. В автобус набьёмся, как селёдки, вот. И он на аэродром привёз там к ДСам. Вышли, на указания…

    Г.В.: А питание?

    В.Ч.: Питание в лётной столовой.

    Г.В.: Хорошо кормили?

    В.Ч.: Нормально. Кормили хорошо. Лётная норма хорошая. На аэродроме тоже – стартовый завтрак.

    Г.В.: Как тогда говорили: реактивная норма.

    В.Ч.: Да. Да. Я помню, ещё когда на МиГах летали… Там же жарко. Взлетаем. Тут кричит инструктор, командир звена:
    - Привезли уже?!
    - Да! Привезли.
    - Всё! Я заканчиваю.
    И пошёл на посадку. Садились. Вот. Нам привозили [стартовый завтрак].
    Душ привозили. Душ потом запретили.

    Г.В.: В Североморске?!

    В.Ч.: Нет. Это в Ейске. Начали простывать лётчики. Разгорячённые и под душ. Потом запретили всё. А тут? Тут, какие там души…

    Г.В.: А здесь на Североморске-1 баня была?

    В.Ч.: Да. Тут… Куда же мы ходили в баню? Я не помню. Не в гарнизоне. Где-то мы ходили в Североморск, в город, там хорошая баня такая была с парной. Мы всегда туда ходили в баню.
    Тогда же не было ни ресторанов (сухой закон), водку не продавали там абсолютно. Ну, только эти, маркитантки продавали уже по 5 рублей бутылка. «Нахаловка» у нас называлась.

    Г.В.: Для больших любителей. А вот, как Вы считаете? Вам платили жалование. Этого жалования хватало?

    В.Ч.: Ну, какое там жалование? Я получал 140 рублей – оклад у меня был. У командира корабля – 160 рублей оклад.

    Г.В.: А дорого всё было в те времена?

    В.Ч.: Нет. Ну, не так дорого. С северными получалось, что я получал 190 рублей. Ну, вот, представьте, что такое 190 рублей.

    Г.В.: Это не много.

    В.Ч.: Конечно, не много. Очень не много!

    Г.В.: Вы уже были с семьёй?

    В.Ч.: Я уже женился потом. Значит, в каком же году? В 1963 году, по-моему. Оля училась ещё в институте. Мы же вместе, познакомились, она училась в институте. Я же уехал, а она продолжала учёбу. Мы поженились. И вот она до 1967 года... Пока не закончила институт, мы только встречались: я – в отпуск; она – ко мне на каникулы приезжала. И всё. Не, она в 1966, а я уже в 1967 заочно закончил. Она приезжала, и я приезжал – так встречались.

    Г.В.: Это же тяжело: здесь летать и учиться заочно. Вы так «подвиг» совершили.

    В.Ч.: Нормально! Все там… Ну, я тоже в преферанс играл, конечно, ночами. Но потом говорю: «Нет. Всё. Я занимаюсь». Мне надо контрольные писать, решать физику, задачи эти, сопроматы… Всё-всё.

    Г.В.: Высшее образование Вы получили?

    В.Ч.: Не. Я потом перевёлся в Киевский институт гражданской авиации. А филиал был в Москве, возле академии им. Жуковского. Знаете, в Москве академию Жуковского? А напротив как раз был филиал. И там было много преподавателей из академии, они подрабатывали как раз у нас, учили. А я же приеду в Москву на сессию, там месяц давали, а я старался за неделю всё посдавать, а потом уехать в Харьков. К Оле ехал.
    Там [в институте] хорошая секретарша была. Она говорит: «Там тот-то живёт. Ты не стесняйся, иди…» Я прихожу. У них банкет какой-то. Я говорю:
    - Можно Вам по аэродинамике?
    - Ну, заходите, заходите. Не стесняйтесь.
    Я захожу. Он меня заводит в комнату, там собака лежит здоровая такая. Он – мне:
    - Ну, вот смотрите – это «мёртвая петля». Силы нарисуйте, куда, какие…
    Там ещё что-то такое.
    - Как будет готово, я потом подойду, посмотрю.
    Ё… Посмотреть… А собака лежит и смотрит на меня. Ну, он потом посмотрел, ещё задал несколько вопросов.
    - Нормально. Я даже пятёрку могу поставить!

    Г.В.: Так в итоге, что Вы окончили?

    В.Ч.: Киевский институт гражданской авиации.

    Г.В.: С квалификацией…

    В.Ч.: Инженер. Просто инженер.

    Г.В.: Не лётная специальность?

    В.Ч.: Нет, не лётная.

    Г.В.: Всё равно хорошо.

    В.Ч.: Защищали уже диплом в Киеве. Тут ещё дали мне какого-то консультанта «интересного». Я приехал, а уже все темы разобрали.
    - Что же мне?
    - Ну, давай – двигатель.
    И я сконструировал для нашего самолёта двигатель. Вместо нашего РД-500. Чтобы там и тяга была на 30 % больше, и расход меньше. Кошмар! Как вспомню эти чертежи, как я это всё делал, сидел с этой линейкой логарифмической. Тогда же не было этих вот… Так всё на линеечке считаю. У меня получились вначале лопатки… Вот, видишь, у двигателя вот такие лопатки. А у меня тоже такая лопатка получилась, здоровая. У нас на самолёте меньше были в компрессоре. А у меня «вот такие». Вопрос задают:
    - А как же Вы думаете?..
    Я хотел сказать:
    - Для этого есть технологи. Моё дело сконструировать. А технолог уже будет думать, как это сделать, воплотить в «живое» железо.

    Г.В.: Логично.

    В.Ч.: Но я ж боялся так сказать. И я говорю:
    - Ну, надо пропустить бандаж такой, сделать.
    - В принципе можно, конечно.
    Нормально. Диплом получил.

    Г.В.: Когда Вы сами себе сказали, почувствовали: как хорошо, что я стал летать, что меня заставили летать! После того, как Вас забрали из ХАИ. Наверно, это было неприятно. Ведь все планы были пересмотрены.

    В.Ч.: Конечно! Ведь я уже на заводе работал прекрасно. Уже второй, третий курс. Там расти и расти. Завод у нас – 201-й завод. Мы делали для ракетной техники, всю там аппаратуру делали.

    Г.В.: Вы в ХАИ поступали на заочный, на вечерний?

    В.Ч.: На вечернее. Я уже работал на заводе.

    Г.В.: Какой завод?

    В.Ч.: 201-й завод в Харькове.

    Г.В.: Авиационный?

    В.Ч.: Аппаратуру делали для... Помните, Неделин погиб на полигоне? Где там ракета взорвалась… [ГК РВСН М. И. Неделин погиб при взрыве на Байконуре 24.10.1960 г.]. Вот мы для них делали. И наших с завода там, наверно, около сотни человек погибло, когда это взорвалось. Наши представители там были, потому что… Железо… А всю начинку мы делали. Систему наведения, управление – всё, всё полностью.
    Я как вспомню: привозили нам триоды. Из Средней Азии прилетал специально самолёт Ли-2 и такую коробочку привозил, а там 30 штук этих триодиков лежит. Я их, значит, должен проверять на тепло, на холод, на вибрацию. И с этой коробочки несколько штук хороших, остальные в брак идут. Не выдерживали.

    Г.В.: Вы были человеком достаточно подготовленным уже. Но всё-таки я повторю вопрос: в какой момент, уже летая, Вы почувствовали, что правильно так судьба распорядилась, что Вы стали лётчиком?

    В.Ч.: Ну, это уже… Во-первых, я отступлю, Курпяков не дал мне добро, чтобы продолжать учёбу. Не дал. Я рапорт написал. Он отказал. И вот, когда Курпяков в отпуске был, или что, Тимаков остался вместо него. Я опять рапорт пишу Тимакову. Тимаков подписал мне.

    Г.В.: Какой молодец!

    В.Ч.: Это не я – молодец. Это Оля настояла. Я уже говорю:
    - Да не буду я учиться! Не хочу.
    - Нет. Ты должен закончить. Ты должен учиться.
    Так что вы, мамочки, молодцы. Настойчивые.

    Г.В.: В своё время моя мама также настояла, чтобы папа закончил институт.

    В.Ч.: Она одного, второго научила [о сыновьях].

    Г.В.: Молодец!

    В.Ч.: [Обращается к сыну]: По начерталке вы решали по телефону задачи?
    А сестра её в Харьковском авиационно-техническом училище преподавала черчение и начерталку [начертательная геометрия]. Оля ей звонит, и они по телефону, сидят и решают эту задачу для него.

    Г.В.: Начерталка – мой любимый предмет.
    Так всё-таки когда примерно? Когда уже закончили институт?

    В.Ч.: Когда я закончил институт, меня Еникеев забрал к себе в экипаж, командир полка [Н.П. Еникеев, 12.1964–12.1969 гг.]. Я с ним полетал.

    Г.В.: Помощником, вторым?

    В.Ч.: Да. Помощником. Вторым. Я полетал с ним. Потом приходит, не помню, в какое время, указание из [Управления] Авиации: отправить нас на зачёты. Нас человек 10 или 15 отобрали, посадили. Мы писали, сдавали зачёты, прежде всего. Кто не сдал зачёты, тех – в Кипелово отправляли сразу. В Кипелово. Но я сдал всё нормально. Сказали, ехать в Николаев.
    Поехал я в Николаев учиться на командира корабля.

    В.С.: Это какой год был, Валерий Демьянович?

    В.Ч.: Или 1967-й… где-то да, 1967-й год. А командующий Авиацией был тогда уже, по-моему, Кузнецов.

    Г.В.: Георгий Андреевич. [ГСС Г. А. Кузнецов командовал Авиацией СФ в 1966–1974 гг.]

    В.Ч.: Георгий Андреевич. Он как-то приезжает, мы уже сидим… У нас хорошие преподаватели… Он меня поднимает:
    - Товарищ старший лейтенант, что это Вы такой бледный? Вы не больны?
    - Нет, товарищ командующий, нормально всё.
    А я вообще всегда бледный почему-то. Вот. Ну, закончил нормально там всё. Потом приехал, а уже Сорокин [А.Т. Сорокин – командир полка 01.1970-05.1972 гг.]. Я что же, опять правым лётчиком, не командиром? Я ещё не командиром приехал, не смотря на то, что закончил. И мы летаем с Сорокиным: я – то на правом сиденье, то на левом сиденье летаю. Уже как инструктор, понимаешь. Сорокин: «Нет, сегодня я на левом лечу. Ты на правом сиди». А потом уже назначили командиром.


    Г.В.: То есть Вы уже на месте потихонечку переучивались.

    В.Ч.: Ну, я же там полностью… в Николаеве, до пол радиуса [летал].

    В.С.: Пол радиуса днём. И 108-е [упражнение] – потолок ночью.

    В.Ч.: Да, да. Вот это всё. Там такая программа была.

    Г.В.: Не разгильдяйничали в Николаеве?

    В.Ч.: Нет. Я же только уехал туда, Оля приезжает ко мне. Она была со мной всё время там.

    Г.В.: Там же все рассказывают, как в бухту Омега ездили, в профилакторий.

    В.С.: Это Севастополь – Омега. Ты не путай. А это Лески.

    В.Ч.: Нет. Там у нас яхт-клуб [в Николаеве].

    Г.В.: Так ездили в Севастополь, в эту Омегу? Там профилакторий.

    В.Ч.: [Обращается к В.Н.Сокерину]: Ты ездил в эту Омегу?

    В.С.: Пять раз. Пять!

    В.Ч.: Я ни разу не был.

    В.С.: Омега, она не от Николаева была, а от Скаковой [Управление ВВС ВМФ в Москве].

    Г.В.: Хорошо. Вот Вы уже освоили Ту-16 с командирской чашки и уже летали. А где Вы допуски получали уже как командир, и как Вас назначили командиром корабля.

    В.Ч.: По-моему, командир дивизии нас назначал. Вот он назначил командиром корабля, и всё. Я из управления [полка] ушёл в 3-ю эскадрилью. Командир отряда Кардаш Ким Палыч был, по-моему, у меня. И там начал летать, уже осваивать начал все виды. Там же надо было и танкеры на заправку, и бомбометание там, а как лётчику надо допуска получить: при минимуме погоды, днём, ночью, при взлётном минимуме, ну, там вся система. Всё это уже в процессе шло.

    Г.В.: Ночью намного тяжелее летать? Всё-таки местность гористая, сопки. По тем временам навигационное оборудование было слабое (привода и всё остальное).

    В.Ч.: Нормально.

    Г.В.: Не было трудностей?

    В.Ч.: Один раз были трудности большие. Мы полетели… Я ещё был правым лётчиком. Жора Максим – командир корабля, я – правый лётчик, Витя Дзевицкий (тот, что погиб) – штурман у нас. И нас в Вологду… Только аэродром там построили ещё, и ничего там нет, и нас туда послали. Мы вышли на Вологду. Привод там, ну, нормальная радиостанция. На неё настраиваешься, она показывает, привод, куда лететь, радио говорит. Мы же настраивались. Вышли на Вологду, увидели: уже 15 км – и аэродром. А там всё, давайте сами. Запрашиваем. Идём. Даёт снижение…
    Хрен его знает… Мы до 400 м снизились. А где же аэродром? Нет аэродрома ни черта. И где мы там летали, я не знаю до сих пор. Потом Жора давай «Прибой» запрашивать. Так мы ещё 6 минут шли до аэродрома. Где мы на 400 метрах летали по коробочке? Ты понимаешь? 6 минут мы шли на аэродром. Вышли на аэродром потом, сели уже. Хорошо, не попало никакое нам превышение, ничего.

    Г.В.: Там вокруг таких высот просто нету.

    В.Ч.: А там, на КДП, по-моему, ни станции радиолокационной, ни черта не было. Один «Прибой», и всё. Вот так. Вот такие моменты. Много таких моментов было, так порассказать… Даже не хочу.

    Г.В.: А когда заправку осваивали, сложно было? У вас же крыльевая была?

    В.Ч.: Так крыльевая. И он заправлялся [о В.Н. Сокерине]. Боже мой. Какие вопросы? Нормально. Там программа: часов 40 надо было, да, налетать на заправку?

    В.С.: Семнадцать полётов надо было чисто на заправку. Восемь строёв самостоятельно днём надо иметь. И потом идёт: два полёта (вывозной и контрольный) на строи дозаправки, потом самостоятельно, потом исходное положение, потом накладки, потом сухие сцепки, потом сцепки, потом самостоятельные…

    Г.В.: Да-а-а-а. Получается, что в Оленьей Вы почти всю свою жизнь отлетали.

    В.Ч.: Ну-у-у, да. Потом уже 10 лет – в Сафоново. Уже заканчивал там, в штабе Авиации Северного флота. Там уже заканчивал службу.

    Г.В.: Расскажите, как Вы дальше двигались: командир отряда, командир эскадрильи?..

    В.Ч.: Командиром отряда был, никаких вопросов не задавал никому. Командовал эскадрильей Торсунов Павел Александрович. Потом он увольняется, меня вызывает командир полка: «Принимай третью эскадрилью». То есть, я замом не был, сразу командиром эскадрильи. Ну, назначили, всё, работаем.

    Г.В.: Это в каком году?

    В.Ч.: Где-то в начале семидесятых годов, где-то там. Командиром корабля я побыл год или два, потом командиром отряда тоже год или два, потом комэской. И комэской я тоже был 2 года или 3 года. Потом, значит, мы собираемся в отпуск, где-то сентябрь месяц. В отпуск с Олей собираемся, она и билеты заказала. Гудков вызывает [Ю.С. Гудков командир полка 06.1972–11.1976 гг.]:
    - Ты знаешь, Демьяныч, отпуск придётся отложить пока. Будет на заправку.
    - С какого рожна?! Я же заправщик из 3-й эскадрильи. Какая заправка?!
    Танкер водим, шланг таскаем. А заправляются у нас 1-я и 2-я ракетоносные эскадрильи.

    Г.В.: А Вы тогда летали именно в 3-й эскадрилье?

    В.Ч.: Не, я на ракетоносцах тоже летал, когда в управлении [полка] был. На всех летали. Даже будучи ещё не командиром, но когда я уже переучился, вот Сорокин был, Черенков, я с ними летал. Когда командир полка Еникеев ушёл. То я на правом летаю, то на левом. А Сорокин:
    - Хватит тебе всё время на левом сидеть. Я тоже хочу полетать.
    Ну, а потом, когда уже назначили в 3-ю эскадрилью, там уже и танкеры, и СПСы, и бомбардировщики. Это «чистый» самолёт, он только бомбы – в бомболюки. Бомбили, и всё. Бомбили хорошо, и с большой высоты, и с малой, а не то, что там. Прицел стоял радиолокационный, всё нормально.

    Г.В.: А самолёты были закреплены за экипажами?

    В.Ч.: В принципе, да. Самолёт закреплён за экипажем, т. е. рядовой лётчик имел право [летать] только на своих самолётах. Командир отряда – на самолётах отряда. Но комэска тоже уже на любом самолёте эскадрильи мог летать. Ну, а командир полка, замы его – это уже… А рядовые лётчики – только на закреплённом самолёте. Если у него самолёт уходит, допустим, на регламентные работы, значит, издаётся приказ, и лётчик допускается на другой самолёт, чтоб летать. То есть они и ухаживали за своим самолётом, и техник тоже. Как боевая единица – это всё было. Это обязательно было. Каждый день приказы приносят: тот-то самолёт на ремонт. А лётчика летать готовить надо. Всё, ресурса нет. Обязательно приказ я отдаю, допускаю их летать на другом самолёте.

    Г.В.: Вот, скажем, рядовой лётчик, опыта не так много. Тяжело было пересаживаться с одного самолёта на другой?

    В.Ч.: Особенности есть, но незначительные. В управлении есть. Вот некоторые… Один такой тяжёлый самолёт [в управлении], а другой лёгенький, кошмар, прямо одной рукой, а другой – прямо не провернёшь его. Там у нас такие специальные отверстия были. Это надо просто заниматься было: элероны эти, то ли заклеить надо было, то ли расклеить. Когда мне начали готовить самолёт–бомбардировщик (там контактный узел на крыле есть, тоже заправлялись, не только ракетоносцы), так там облегчили управление. А танкеры, так там специально затяжеляли. Он же идёт впереди, а за ним идёт [заправляемый], так чтобы он не болтался: как поставил его, он уже никуда не шелохнётся. Ну, и автопилот включали, конечно. Но, когда на заправку, не рекомендовалось включать автопилот, вручную надо было пилотировать. Потому что, мало ли там что, какие моменты могут быть. Так сделали, и всё.
    … Ну, что. На заправку? Давай на заправку. И Гудков меня начал таскать на заправку.

    Г.В.: Сам он хорошо заправлялся?

    В.Ч.: Нормально. Днём он заправлялся, ночью, я не помню. Нет, по-моему. Но он – инструктор был, нормально меня вывез. Заправился я.
    - Ну, а теперь, – говорит, – давай в Николаев на 10 месяцев, на курсы командиров полков.
    Вот. И поехал я в Николаев. Как раз конец года. Курсы на 10 месяцев, даже 11 месяцев.

    Г.В.: А тогда семью разрешали брать с собой на курсы?

    В.Ч.: А никто не спрашивал. Оля потом, только я приехал туда, она Женьку младшего [взяла с собой], и в Николаев ко мне. Там сняли мы комнату, квартиру. Вначале в гостинице пожили, потом сняли комнату. И она на завод устроилась какой-то там, работала. Всё нормально. Пока я там не закончил, мы там вместе были. Женька маленький был, ему тогда было года три – четыре, совсем ещё малыш был.
    Когда закончил уже, приехал. А сказали, что документы на командира полка отправили Гудкову. А его, значит, [назначили] на Дальний Восток, в Монгохту, по-моему, командиром дивизии. Он хотел, чтобы его здесь назначили, но здесь Эдик перебил его, Катаев Эдуард Савич. Эдуарда здесь назначили командиром дивизии, а Гудкову пришлось – на Дальний Восток. Мы знаем, мы в Монгохте садились. А там был командир дивизии, или он умер, или у него сердце прихватило, не помню, я его знал хорошо.
    Щипков приезжает... Я думал, меня в Москву, как у нас всегда бывает, на собеседование. Щипков – зам. командующего приехал:
    - Ну, как? Ты готов?
    - Готов. Как прикажете, так и буду делать.
    Поговорили мы. Приказ приходит министра обороны: назначают командиром полка.

    Г.В.: Это который год?

    В.Ч.: Какой год… 1976 год. С 1976 по 1984 год я был командиром полка. А уже с 1984 г. – начальником боевой подготовки ВВС Северного флота.

    Г.В.: Восемь лет командиром 924-го Гв. МРАП.

    В.Ч.: Почти девять лет получилось.

    Г.В.: Интересно вот: Ту-16 – тяжёлый военный самолёт, а часто ли вы на нём испытывали состояние болтанки? Вообще, как он реагирует на атмосферу.

    В.Ч.: Иногда так ломало самолёт, что думаешь: сейчас крылья отвалятся. Как попадёшь в грозовое облако … О-о-ооой… Там так ломает!
    Мы когда-то полетели с Лазуренко... У нас была система, что курсантов выпускного курса из Оренбургского училища к нам посылали на последнюю практику. Они последний год уже не у себя там, а у нас на самолёте Ту-16 летали на правом сиденье, по пять, по шесть человек [присылали]. Да многие, Витя знает.
    И вот, я был комэской, по-моему, Лазуренко – мальчишечка молодой. И мы полетели в горло Белого моря, под Архангельск, какое-то спецзадание было. Я говорю: «Давай со мной». А им налёт тоже надо дать. Им надо было налетать, минимум, 60 часов, чтобы всё законно было. Вот, мы полетели. И мы снижались там, и попали… Ну, Архангельск же, горло Белого моря, мы там так попали! Так швыряло! Он, бедненький, сидит, прижался. Я на него глянул: всего корёжит. Но когда вышли, я говорю:
    - Ты что, испугался?
    - Нет, товарищ командир. Нормально.
    Нормально… Хороший мальчишечка такой. Потом нормально пошёл и у нас летал. Не знаю, где сейчас он, Лазуренко.
    Так что иногда, о-о-ооо, так ломает, и на посадке, и на взлёте так швыряет. Особенно боковой ветер. Рыбаков же вот этот, который был здесь [на встрече ветеранов 924-го Гв. МРАП в 2018 г.], по ГИМО [Главная инспекция Министерства обороны] уже мы все отработали, всё пустили [ракетные пуски]. И последнее задание: поставить минную банку в районе Рыбачьего. Мины.
    [В тот раз на постановку мин вылетала пара Ту-16: ведущий – командир экипажа В.Н. Сокерин, ведомый – командир экипажа В.Н. Рыбаков. Взлетали с курсом 190 и с боковым ветром порывами до 15–17 м/сек. (при допустимом – 12 м/сек.). Во время взлёта «скребли» колёсами о полосу, пока не набрали скорость почти до 400 км/час., хотя должны были оторваться на 320 км/час.]


    Встреча пусковых экипажей гв. капитана Лазуренко и гв. капитана Степанова во время встречи с писателем А. Ф. Полянским (справа со спины)

    Г.В.: Учебные?

    В.Ч.: Да. Мина такая, она же здоровая такая, тупая. А мы их тоже вешали на «штаны» – на подвески крыльевые. Мне уже… или генерал Одинцов… говорят:
    _ Товарищ командир, Вы же видите, ветер сильный. Может, мы не будем вылетать?
    - Товарищ генерал, как по плану, мы должны всё это выполнить.
    Или Рыбальченко? Я уже не помню, но кто-то из них был. Повесили мы ему эту мину. Два экипажа. Ну, давай. Взлетают. Потом я говорю:
    - Как?!
    - Товарищ командир, я не знаю, как я смог вывернуться.
    Штурвал вот так уже, а самолёт валит, и всё. Валит, и всё. Но нормально сходили, мину бросили туда.

    Г.В.: А сколько мин подвешивается?

    В.Ч.: По две штуки.

    Г.В.: Под крыло?

    В.Ч.: Вот эта «палка»: сюда – одна и сюда – одна. И на то крыло: сюда – одна и сюда – одна.

    Г.В.: В общем, по четыре штуки можно подвесить?

    В.Ч.: Да, да. Это такие УДМ-500 [универсальная донная мина]. А у нас УДМ-1, она была длинная, метров шесть. Те вешались [под крыло], а эта – на фюзеляж. У нас и на фюзеляже были держатели тоже: и бомбы можно было вешать, и мины вешать. Но те – длинные такие, здоровые, а эти поменьше.

    Г.В.: С каких высот мины сбрасывали?

    В.Ч.: С малых высот. Там парашют специальный есть. Она на парашюте спускается, парашют в воде отмокает. Что-то такое там, типа сахара, что оно растворяется, и парашют выходит. Там задаётся определённая глубина, задаётся, на какой глубине она должна торчать. Всегда рассчитывали на осадку корабля, какие корабли, глубже или меньше. Они не на дне лежат, они плавают там. Минное поле.

    Г.В.: Мины сбрасывать тяжело? Когда она сходит, самолёт…

    В.Ч.: Не, отцепил, и всё, как бомбы.

    Г.В.: А, это сложно было из-за ветра?

    В.Ч.: Да. Это когда взлетал он, сильный ветер был. Да ещё боковая подвеска эта. Когда взлетаешь с одной ракетой, так специально триммируешь самолёт. Ракета там висит, значит, штурвал вот «так» уже. Не так, ровно, а вот «так» уже взлетаешь.

    Г.В.: Компенсируешь.

    В.Ч.: Да. Потому что она крен даёт хороший. Вот «так» уже вылетаешь. И когда мы заправлялись, правая ракета висит, и заправляешься с этой ракетой. Там неудобно тоже, вот «так» штурвал. То ровненько всё, а тут вот «так» штурвал. Одной же рукой всё это держишь. Одной газы держишь, а другой самолёт держишь. Так что немножко неудобно. Но ничего. Все были провезены с одной ракетой. А с двумя – там нормально, там никаких вопросов нет. Всё одинаково.

    Г.В.: Всё равно, когда одна ракета сходит, тоже ведь какой-то момент возникает.

    В.Ч.: Да, бывает. Когда ракету отцепляешь, «слышно». Форсажи, раз, немножко самолёт просядет. И бомбы, когда швыряешь, немножко, чуть-чуть подпрыгивает. Особенно, когда много бросаешь эти тяжёлые бомбы, «пятисотки» там, немножко «вспухает» самолёт. Когда люки открываешь, тоже немножко «вспухает», когда бомболюки открываешь. И тут – ракету…
    У нас же ракета висит «десятка» [К-10]. Потом её опускаешь. Она опускается. Запускаешь двигатель. Там оператор работает со станцией, ищет цель. Нашёл цель, на захват взял, видит, ракету пускает. Она идёт. Он её видит. А за, по-моему, 15–20 км [16–26 км] от цели, уже сама ракета цель захватывает и переходит на автономное управление. Оператор уже ничего… Если [ракета] захватит другую цель… А ей всё равно, у какой мощнее отражательная способность, она ту и захватит. Скалу может захватить хорошо. Почему плохо во фьордах (Норвегия), там невозможно навести. И вот в шхерах они и прячутся, потому что их там достать [теми] нашими ракетами практически невозможно.

    Г.В.: Приходилось вылетать по боевой тревоге, там авианосец появился, или ещё что-то такое?

    В.Ч.: Вылетали, вылетали. Да. Они всегда за Ян-Майн приходили.
    Но у нас тут ещё другая [проблема была]. Система такая была – «Марьята» – корабль радиолокационной разведки американский [корабль ВМС Норвегии «Marjata»]. Это же такая… Ух! И она лазит. Только у нас где-то пуск, только наши моряки собираются… А моряки же пускали ракеты от нас на Дальний Восток. Там полигон Хальмер-Ю, там полигоны, и они туда пускали ракеты с подводных лодок и с крейсеров. Как только [норвеги] услышали… А мы же даём [информацию], что район закрыт… А она уже, стерва, здесь сидит и всё ловит, частоты разведывает, и всё... И у нас всегда была задача: найти «Марьяту», чтобы навести наши корабли. Они её вытесняли оттуда, и подальше, и помехи ставят ей, чтобы она не могла... Вот это сложная задача. Всё время её ловили, постоянно.
    А так, да, у нас бывали моменты, что поднимали по тревоге. Подошли эти авианосцы где-то близко там... Авианосная группа: там авианосец и корабли охранения (дай Боже!). Вылетали. И полком вылетали. Удар нанесём, условно, конечно, всё нормально.

    Г.В.: Зато потренировались.

    В.Ч.: Да-да-да.

    Г.В.: Расскажите, что собой представляет полковой вылет? Это же не просто организовать такую армаду.

    В.Ч.: Нет, не просто. Ну, вот учение идёт. У нас был график: 36 часов. Мы должны за 36 часов сделать три полковых вылета по 3,5–4 часа. Первый вылет: поднялись, удар нанесли, сели, быстренько заправились, лётчики покушали. Второй вылет – через 6 или 8 часов, я не помню. И третий вылет.
    И по тревоге [поднимали], когда нас ГИМО проверяла. Такая система была. Тут ударные ракетоносные группы создаём, прикрытие, разведка, доразведка, ложные цели, чтобы отвлечь «противника». Постановщики помех, они всегда шли впереди, выше нас. Активные помехи – эти уже нормальные. А когда пассивные были, ленты бросали, они тоже… Стоит всё это хозяйство… Но они потом не эффективные оказались и вредные. Над сушей вообще их запретили, а потом и в море запретили бросать, и всё. Тоже, по семь контейнеров (здоровые контейнеры!) на СПС-1 самолёт в бомболюки загружают. Там ленты были. И вот он сыпет, сыпет, сыпет…

    Г.В.: Типа фольги?

    В.Ч.: Да, фольга. Натуральная фольга. Она отражает, как цель.

    Г.В.: Мы уже Хибины пролетели. Сейчас над Белым морем полетим, долго будем над ним.

    В.Ч.: Да, не. Какое там долго? Кандалакша, горло Белого моря... Там аэродром Подужемье есть ВВСовский.


    Памятка летчику по действиям при потере ориентировки

    Г.В.: Валерий Демьянович, на Ваш взгляд, по тем временам (по 70-м годам): вот вылетает полк, и если бы ему действительно практически пришлось применить оружие, вы бы справились силами полка с авианосной группой?

    В.Ч.: Значит, обязательно, чтобы справиться с авианосцем, мы брали или один, или два атомных заряда. Ну, вот, представь, что мы идём, и за 700 км нас практически обнаруживают. Потому что дальний дозор у него: «Орионы» летают, смотрят, они всё смотрят. Авианосец, даже чтобы вывести из строя, надо было 6–8 наших К-«десяток» [ракет К-10] – и попасть в него. А попасть – это очень сложно. Мы же потом на малую высоту перешли. А если конечно попадёт ядерная система туда, авианосец будет выведен из строя. Не утоплен, но выведен из строя будет окончательно. А наших [не ядерных ракет] 12 штук нужно было, чтобы его как-то повредить. Так что мы брали… У нас ударные группы были: 1-я, 2-я – по 8 самолётов с К-«десяткой» [К-10], потом с «пятёркой» [КСР-5], уже «пятёрки» начали цеплять. Разные системы.

    Г.В.: Они уже получше?

    В.Ч.: Да. КСР-5, она была вначале… Мы её пускали, она на 22 км поднималась, шла за зоной радиолокационного дозора и потом пикировала прямо на цель. У неё точность хорошая. Но потом она стала неэффективна [из-за противодействия противника]. Потом пришлось наоборот, как эти «Томагавки» ихние, на самую низкую высоту. Но на больших высотах дальность была за 300 км. А когда перешли на малые высоты, дальность 150–160, максимум, 180 км дальность. Уже она, как «Томагавк», шла на малой высоте, её тоже было трудно обнаружить.
    Так что с авианосцами трудно было бороться, но всё равно, нормально. Боялись они нас.

    Г.В.: Конечно, боялись. Такая мощь была - несколько ракетоносных полков!

    В.Ч.: Как вылетим, они уже всё, «на стремя» с Норвегии, эти F-«сто четвёртые» [истребители–перехватчики Lockheed F-104 Starfighter]. Они поднимаются, когда мы уже назад возвращаемся. А мы же всегда… Вот пришла авианосная группа, а мы туда полком идём, наносим условный удар… Ну, иногда перехватывали [истребители Grumman F-14 Tomcat] с авианосца.
    Подойдёт этот чёрный [F-104] под самолёт, «поздоровается». Я говорю:
    - Где он?
    - Товарищ командир, под ракетой сидит.
    Он под ракетой, смотрит ракету там, этот F-«сто четвёртый». Потом стали F-«шестнадцатые» [истребитель General Dynamics F-16 Fighting Falcon]. Вот.
    Потом… Кто же у нас столкнулся? Разведчик, забыл фамилию, на разведку полетел. Летает…

    Г.В.: Разведчик? Так это 967-й ОДРАП. Плиев?

    В.Ч.: Так Плиев погиб, и тоже по дурости. Один раз прошёл [вдоль борта авианосца], другой раз прошёл, а потом третий прошёл и крен заложил… Я видел снимки. Они же заснимали всё, видели [американцы с авианосца], как он упал.
    А второй [разведчик], просто крыло ему пропорол истребитель. Крыло пропорол, но он пришёл с разорванным крылом, вернулся нормально.

    Г.В.: Я видела, в интернете висит, ролик: американцы снимали проходы Плиева, когда он упал, и там комментарий кого-то из свидетелей с корабля. Плиев при развороте заложил крен на малой высоте и зацепил крылом воду.

    В.Ч.: Да. Он на малой высоте проходил, крен заложил и нырнул. Вначале набери высоту, а потом разворачивайся. А он сразу. Ну, лётчик опытный, вроде, ему надо было высоту набрать… Бедные, там семь человек погибли.

    Г.В.: Мне Э. С. Катаев рассказывал, каков был лётный почерк А. З. Плиева, когда-то он у Плиева в экипаже летал. Плиев практиковал длительные полёты на предельно малой высоте и даже иногда ниже допустимого. И вот, в тот раз ошибся…

    В.Ч.: Если увидите Катаева, передайте привет большущий. Он был хороший командир дивизии [5-й МРАД], мы с ним много работали.

    Г.В.: Он – хороший лётчик?

    В.Ч.: Нормальный. Он контролировал меня. Всегда же, когда из отпуска приду, кто меня контролировал? Командир дивизии. Или из ВВС СФ, или из Москвы [ВВС ВМФ] меня приедут контролировать, и он. Мы с ним хорошо служили, работали, пока он не ушёл в академию Генштаба. А потом его направили на Дальний Восток, к Гудкову начальником штаба ВВС ТОФ...

    Г.В.: Ну, ладно, хорошо. Что ещё интересного у вас там было? А при выполнении каких-то заданий разведывательные группы из состава вашего собственного полка выделялись? Вы выполняли разведку для себя?

    В.Ч.: Обязательно! Те данные, которые мы получали (где цель находится)… Мы обязательно высылали пару доразведчиков, они вылетали за 1,5–2 часа до вылета ударной группы. Нам разведчики, 967-й полк из Североморска, давали данные. А мы обязательно доразведку посылаем: пару самолётов, лётчиков хороших, штурманов. Они уже цель ищут, потому что под нашу станцию… Правда, потом уже у разведчиков тоже появились наши станции ЕН [радиолокационные станции], а до этого у них была своя система: они определяли по частотам, пеленговали всё. Но потом им тоже ЕН станцию поставили, как у нас для ракеты, и у них Ту-«шестнадцатые» самолёты стали РМ [Ту-16РМ]. Так что доразведка…
    Вот же! Помните, когда сбили над Кольским полуостровом южнокорейский самолёт?
    [20.04.1978 г. пассажирский Boeing 707-321B отклонился от курса и оказался над Кольским полуостровом, где был перехвачен нашим Су-15 и принуждён совершить аварийную посадку на лёд оз. Корпиярви.]
    Сидим мы на полевом аэродроме, на Умбе [Умб-озеро]. У нас учения. Это было где-то утром. Я выпустил уже пару на доразведку. Они уже дошли до Кильдина, доклад «три пятёрки» прошли и пошли на доразведку. Нам уже взлетать ударным группам. Раз – дают отбой: «Прекратить взлёт. Вернуть доразведчиков». А те же с полной заправкой пошли, по 35 тонн топлива заправлено (один самолёт «Т», другой ракетоносец). Заправка полная. Что такое? Мы ничего не знаем, и никто не говорит. Я звоню оперативному. Он: «Тебя [задерживают] на час. Подожди, не до тебя тут». Т-т-т-т-т…
    Ну, а потом уже мы узнаём, что они там на какое-то озеро… Его сбили. Он упал… Кое-кто живой остался, там их вытаскивали.

    Г.В.: Там жертв мало оказалось [2 погибли, 107 живы], удалось лётчику посадить самолёт.

    В.Ч.: Да. Мало. Хорошо, хоть так, что он посадил.

    Г.В.: А вы должны были на какие-то учения лететь?

    В.Ч.: Какие-то учения на удар. Мы же по учениям: взлетали отсюда [с Оленьей], посадка на полевом аэродроме, потом быстренько подготовка к повторному вылету уже там, на полевом аэродроме, готовимся, вылетаем, потом там же садимся или домой уже летим.

    Г.В.: И тут – на тебе «подарок»!

    В.Ч.: У нас по ученьям на удар… Редко, чтобы нас на удар, и свой аэродром. Надо на полевые. У нас полевые: Умба, Хариусный… Я на всех был, и на Ровном был… Уже когда начальником боевой подготовки, я везде летал. У разведки – Ровный, у нас – Хариусный… Забыл, как-то ещё… Там много ещё аэродромов для Ту-95 и Ту-142 построили, но они ими так и не пользовались.

    Г.В.: А Килп-Явр?

    В.Ч.: Не, ну, Килп – это истребители, мы их не касались. Но в Мончегорске я садился, в Подужемье садился, специально для взаимодействия я лично сам летал туда. С командиром мы там, потому что нам по военной обстановке надо было бы обязательно взаимодействовать. Поехал и в Остров, и там, и там был, и на всех крымских аэродромах был.

    Г.В.: То есть и межфлотские манёвры тоже.

    В.Ч.: Да.

    Г.В.: А на Тихий океан летали?

    В.Ч.: Да. Мы летали дважды с дозаправкой. Мы летели от нас [с Оленьей], посадка в Тикси (там заправка) на снег – на полевой аэродром, и потом в Монгохто. Аэродром Каменный ручей (Монгохто), там первый раз сели. Там как раз нас командир дивизии встречал, о котором я рассказывал. Потом что-то случилось такое, что Юрия Семёновича Гудкова туда командиром дивизии назначили.
    [В.С. Аулов командовал 143-й МРАД ВВС ТОФ 06.1974–11.1976 гг., затем назначен зам. командующего ВВС ТОФ, в 1977 г. умер от инфаркта]
    А второй раз мы садились в Хороле. Там Ту-«девяносто пятые» базировались и одна эскадрилья Ту-«шестнадцатых». Там садились, и нас как раз Гудков встречал уже. Прямо поехал: ну, полк прилетел же. А мы десяткой прилетели, 10 заправляемый экипажей ракетоносцев. Нас заправили тут заправщики с Лахты, они вернулись домой, а мы пошли дальше. Сели в Тикси. Ветер дует! Мороз! В меховом идёшь, мокрый весь, а лицо обжигает невозможно. А полоса: вот так горят эти плошки. Там не электричество, а керосин налит в эти штучки – полоса обозначена.

    Г.В.: Там же в Тикси аэродром – прямо у моря же. Как на косе аэродром.

    В.Ч.: То – аэродром на косе, там бетонный аэродром. А мы сюда, на полевой на снег садились. Прямо на снег! Укатано всё, туда мы садились. Сели, нас заправили быстро. На вышку [КДП], там указания получил, «добро». Взлетели со снега и пошли на Ручей. Якутск там, всё это осталось внизу. И мы садимся уже в Монгохте. На полигоне на Сахалине ракету там пустили.

    Г.В.: Вы туда с ракетами летели?!

    В.Ч.: С одной только.

    Г.В.: Ну, так всё равно, вооружённые летели.

    В.Ч.: А я не помню, остальные с ракетами летели? Но одна пусковая ракета была обязательно.

    Г.В.: По поводу этих дальних перелётов: с Северного на Тихоокеанский флот сколько лететь, часов 8–10?

    В.Ч.: От нас до Тикси, по-моему, 4,5 часа шли, и с Тикси до Каменного Ручья – столько же. Потому что остатки топлива там были по 3,5–4 тонны. А заправка была полная – 31 тонна. Максимальный взлётный вес у нас 79 тонн, больше мы ничего не могли. Так что около 9 часов, если так взять чистого времени. Да, около 9 часов получалось.

    Г.В.: Всё-таки с посадкой полегче: встал с кресла, немножко постоял, походил, в туалет сходил, может, чего съел. А вообще, сколько максимально приходилось провести времени в полёте?

    В.Ч.: Я одновременно где-то 6,5 часов летал, с дозаправкой тоже самое. 6,5 часов на малой высоте авианосец этот искали, потом нашли. Садился, остаток топлива – где-то пол тонны оставалось. Пол тонны.

    Г.В.: Это же очень мало.

    В.Ч.: Мало. И в Хороле я садился, у меня 500 кг осталось.

    Г.В.: Это же с первого захода, скорей, скорей. Не дай Бог!

    В.Ч.: Не, там другое. У меня отказала вторая «Б-группа» крыльевая.

    Г.В.: Топливных баков?

    В.Ч.: Да. А там почти 5 тонн топлива было. Правое крыло отказало, насосы отказали. Левая [группа насосов] работает, а правая нет. То ли садиться в Монгохте, то ли лететь.
    А перед этим как раз получилось, Тычина [А.В. Тычина – командир 987-го МРАП 1973-1978 гг.] тоже манёвр [совершал], но они делали по югу, с посадкой в Белой, там ещё с посадками несколькими летели. А мы по северу шли. И он там где-то сел, то ли в Белой, то ли… Полк улетел, а Тычина… Или он на запасной сел, что-то у него отказало? Командир полка сел, а группа ушла без командира.
    Так и я тоже тут думаю: у меня отказало, я сяду в Монгохте, а мои «бойцы» все будут в Хороле садиться.

    Г.В.: А кто у Вас был заместителем командира полка?

    В.Ч.: Кирьянов и Гагарин. Гагарин там руководил полётами, а Кирьянов со мной летел. Он тоже группу вёл. У нас было две группы всего: я группу одну вёл, и он.

    Г.В.: Группа – это сколько самолётов?

    В.Ч.: Десять штук у нас было.

    Г.В.: Значит, по пять?

    В.Ч.: Не… Я был ведущим, а Кирьянова я поставил замыкающим. Все остальные между нами. Ну, мы с минутным интервалом взлёта, а в полёте уже 30 секунд, 15–30 секунд мы шли. Правда, эшелонировано там, через 300 метров. То есть практически видно всё, огоньки – всё видно на одиннадцати тысячах [высоты]. Идёшь–идёшь…
    И у меня отказало всё. Что делать? Что делать? Я так посчитал, что топлива не хватит, конечно. Но с хода сесть. Потом так подходим, я запрашиваю:
    - Прошу с рубежа посадку.
    - Запрещаю. По схеме.
    Думаю: твою дивизию!
    - С рубежа прошу посадку!
    - По схеме.
    Руководитель… Твою… А у меня уже где-то 2,5 тонны остаток топлива, уже «15 минут» лампочка горит, долго. У нас остаток «30 минут» – загорается лампочка красная, потом «15 минут» загорается лампочка. У меня загорелась «15 минут» лампочка эта – на круг не хватает, там надо 3,5 тонны топлива. Ну, ладно. Я выхожу на дальний привод и сразу делаю разворот, коробочку. Но он молчал, правда… Сел, слава Богу!
    - Я ж тебя просил!
    - Товарищ командир, ну, тут же Гудков командующий Авиацией. Я ж не мог при нём. У нас схема отработана. Мы всё договорились: как приходят, по коробочке все заходят..
    - Да какая тебе разница?! Командующий… Раз я прошу, я же не просто прошу ради бравады.
    Потом инженер приходит:
    - Вы знаете, сколько у Вас топлива осталось?
    - И знать не хочу!
    - 500 килограмм топлива осталось.
    Насосы отказали. Я говорю (а так никто и не знал): «Меняйте насосы эти». Всё нормально.

    Г.В.: Часто отказы были?

    В.Ч.: Да, бывали отказы. Бывали. Бывали отказы: и горело там, но не у меня лично… Но я никогда не паниковал, всегда анализировал, почему такое, как, что может быть.

    Г.В.: А были какие-то особенности по отказам Ту-16? Знаете, бывают самолёты, у которых имеется какая-то «наследственная болезнь» (как в «Жигулях» постоянно сцепление летело).

    В.Ч.: Нет, такой «наследственной» болезни не было. Но вот у нас Павлов развалился, турбина у него развалилась. А у нас Мацин тоже взлетает, тоже у него развалилась турбина. Но ему повезло, ему ничего не отбило. Мы потом в лесу нашли эту турбину. Двигатель отказал, он на одном двигателе зашёл и сел сразу. Вот ему повезло, что закрылки не зацепило, отлетело удачно. Ты понимаешь? У нас две турбины, двойная турбина. То компрессор, а это уже горячая турбина. Вот у него тоже такой случай был.

    Г.В.: А Ту-16 на одном двигателе…

    В.Ч.: Нормально. Мы же специально учили: отказ двигателя, заход на посадку на одном двигателе. Один двигатель дросселируешь полностью, и лётчик на одном двигателе…

    Г.В.: Разные самолёты ведут себя по-разному всё равно. Вы же как-то на снижение шли, искали аэродром. Сколько Ту-16 мог протянуть на одном двигателе?

    В.Ч.: Сколько и на двух, даже больше. Топлива же в два раза меньше расходует. Ну, потолок меньше, конечно. А так на одном двигателе нормально летит. На 8, на 10 тысяч метров не залезешь, конечно. А так 4 тысячи метров, и идёшь.

    Г.В.: И уверенно шёл?

    В.Ч.: Нормально. Мы как-то… Командир разведполка Славик, забыл сейчас фамилию… [В.В. Перфилов – командир 967-го ОДРАП 10.1986–10.1993] Они тоже туда, на Умбу, улетели, и я прилетел (начальник боевой подготовки) туда к ним посмотреть, как они там, ну, и его проверить, Славика. Взлетаем мы, я смотрю, что-то там… Говорю: «Обороты давай!» Левый двигатель вышел на максимальный режим, а правый – 3500 [об./мин.], и завис. Я беру, раз, опять – 3500, и завис. То есть на взлёте у нас отказал правый двигатель. Отказал. Но Славка упёрся, я смотрю, молодец. Нам положено было не взлетать [прервать взлёт], а парашюты [выпустить], и всё. Но взлетели, коробочку сделали, сели. Насосы отказали правого двигателя. Там автоматика, что он топлива не подавал. 3500, и не больше. А это у нас холостые бороты были – 3500. Вот так мы на одном двигателе прошли коробочку.

    Г.В.: Он отказал уже в момент взлёта?

    В.Ч.: На взлёте. Я же смотрю: обороты, температуру, давление масла. Пошли двигатели, всё. А потом, раз, и упали обороты. Я же смотрю вперёд, мне уже эти приборы не важно. Максимальный газ дали, я уже смотрю вперёд, чтобы направление выдерживал, чтобы колесо поднял, когда скорость отрыва, закрылки убрать... Уже сюда не смотришь на приборы. А они упали, обороты. Потом уже смотрю: обороты 3500 – правый. А так-то на одном двигателе слетали, ничего.
    И мы лётчиков учили обязательно полётам на одном двигателе, и заход на посадку на одном двигателе. Дросселируешь ему… А мы же специально делали как: летим, летим… Я, раз, один двигатель «убрал», он поддаёт, а я держу, не даю ему:
    - Отказ двигателя у тебя, дорогой. Правый двигатель не работает.
    Он тогда, давай, левым. И на одном двигателе работает.

    Г.В.: Если один отключается, то второму надо дать максимальные обороты?

    В.Ч.: Нет. Не надо. Номинал. Номинально у нас 4200 – 4400.
    Ну, там проходные режимы – там нельзя работать на этих режимах. У нас на двигателе стояла лента перепуска. Малые обороты – она открывается, лишний воздух уходит. А когда максимальный режим даёшь, она закрывается, чтобы воздух… Чтобы всё в турбину шло из камеры сгорания, максимум давления создавался. Компрессор восьмиступенчатый, там давление большое воздуха. 3500–3800, по-моему, проходной режим. Если на него поставишь, лента хлопает, то закроется, то откроется, то закроется, то откроется. Вот так вот, проходной режим.
    У нас ещё ЧР – чрезвычайный режим. Взлетаешь, и если что-то случается, ЧР включаешь – 4900, максимальная тяга добавляется, по-моему, тонна с лишним. Взлетел, надо убирать. После этого сядешь, двигатель снимается, на нём летать уже нельзя.

    Г.В.: Но всё-таки, когда вы на одном двигателе взлетели, по коробочке прошли и сразу сели.

    В.Ч.: Конечно. Куда там лететь? Боже сохрани! Пролетели, сели. Пускай разбираются инженеры.

    Г.В.: Но предпосылок было много всё-таки. Случалось такое, и отказы, и всё. Скажите ещё, ведь в сопках летать тяжеловато, особенно в плохую погоду. А на Севере она постоянно. Там нужно глаз да глаз.

    В.Ч.: У нас уже, когда Володя Акимов разбился… У нас Хибины там, по-моему, 1300, я не помню [1200 м]. Безопасная высота в том районе – 2400 м. В облаках ниже ни в коем случае не снижаться, только после выхода на дальний привод. Когда на дальний привод уже вышел, потом только можно снижаться с 2400… там 1200, до… У нас 600 м коробочка была [высота круга в Оленьей 700 м]. До 600 м [700 м], и заход на посадку. Если с севера идёшь, тоже самое, я уже наблюдаю… Ну, у нас же [радиолокационные станции] П-«тридцать пятка» [П-35], П-12, радиолокационная система «Катет» у нас была. Она уже давала и направление и дальность постоянно. Я уже видел, какое расстояние до аэродрома. Так что нормально там всё было.
    А ученья как? Всегда только с рубежа. У нас двухминутный интервал посадки. И вот по ГИМО мы взлетели – 28 экипажей. Или Москаленко был [Главный инспектор МО 1962-1983 гг. – Маршал Советского Союза К. С. Москаленко], или Захаров, я уже не помню, кто. Минимум погоды. Так мы взлетели при минимуме погоды, где-то 150 м [высота нижней кромки облаков]. Они говорят:
    - Товарищ командир, мы подождём.
    - Лётчики готовы. Задача поставлена, я буду выполнять.
    Пошли на удар. А посадка с двухминутным интервалом. Вот сел самолёт, 2 минуты - следующий, 2 минуты – следующий…

    Г.В.: Такой интервал при плохой видимости?

    В.Ч.: Нет, в любом случае 2 минуты интервал. Потому что струя там [из сопла], в спутную струю попадёшь. А ещё если ветер встречный... И взлёт, почему минутный интервал. А у них сейчас [на Ту-22М3] полторы минуты интервал. Потому что форсаж, струя мощная. В воздухе попадёшь, она так корёжит, так корёжит… Я расскажу тебе сейчас.
    И мы все сели, 26 или 28 экипажей, с минутным или двухминутным интервалом: ну, 1-45, 2-10, 2-05… Но, в основном, 2 минуты средний интервал – все сели. Инспектора:
    - Товарищ командир, вопросов нет.
    Когда мы летели с Дальнего Востока, с Монгохты… Нет, с Тикси уже. Мы же тоже взлетали с Монгохты, в Тикси мы сели, заправились. Цыбуля самолёт поломал там…

    Г.В.: Что же он наделал?

    В.Ч.: ТЗ наехал там в крыло, или он въехал в ТЗ [топливозаправщик]. Но ему быстро залатали это всё. Я подошёл. Техники:
    - Товарищ командир, всё сделаем.
    Я говорю:
    - Иван Ильич, ну, ты же опытный лётчик, самый «старый».
    - Товарищ командир…
    - Куда вы смотрели?
    У нас же: командир – слева, штурман – впереди осматривает, тот [правый лётчик] справа осматривает, КОУ [командир огневых установок] – там. Всё расписано, кому где осматривать. Второй штурман сверху, он тоже всё осматривает. Ломали много самолётов. Залатали.
    [В действительности И. И. Цыбуля на заруливании зацепил крылом агрегат на централизованной заправке топливом (ЦЗТ)]
    Взлетели мы. Александров Николай Арсентьевич взлетает тоже. Ну, и когда все взлетели, я всех вызываю. Отвечают, отвечают, отвечают… Александрова зову, зову… Не отвечает. Молчит. Я – к Кирьянову. Кирьянов тоже вызывает. Молчит. Ну, думаю, труба. Всё. Или связь отказала, или что такое? Я же не мог подумать самое плохое. Идём мы, идём... Вызываю, вызываю... Нет Александрова. Молчит. И по дальней связи, я уже радисту говорю: «Ну-ка, свяжись там по дальней связи». Тоже молчал.
    Уже подлетаем мы к Рогачёво, к Новой Земле. Раз! Александров отвечает: «Я иду. Всё нормально». Нормально, так нормально. На аэродром принимать нас приехал полковник Петрущенко, он – зам начальника боевой подготовки. Десять экипажей – мы сели, всё нормально. Зарулили. А мы уже где-то под вечер сели. И мне говорят:
    - Товарищ командир, завтра на Военный совет ехать.
    В Авиацию, в Сафоново.

    Г.В.: Это вы уже в Оленью вернулись?

    В.Ч.: Да, в Оленью. На Военный совет? Ну, хорошо. Я утром встал, иду в штаб. Меня встречают Гагарин и Кирьянов:
    - Товарищ командир, а Александров же свалился.
    Он падал с 10 км до 4 км. Падал. Двигатели выключились… Или в струю попал, когда впереди [идущего] догнал, я уж не знаю. Самолёт перевернуло, колёса вывалились, двигатели остановились, и они падают. А у нас по инструкции, если до 5 км падают… Самолёт падает, что-то случилось, и команды от командира корабля нет на катапультирование, каждый член экипажа самостоятельно должен катапультироваться. До 5 км. КОУ, я забыл, как его фамилия, уже нажал катапульту. Слава Богу, что он не катапультировался. Мы там бы его в жизни не нашли. Снег, снег, всё белое, белое…
    Я говорю:
    - Надо же докладывать было!
    - Товарищ командир, что у нас, первый раз что ли? На боевую службу ходили, там падали ребята, всё нормально. Никто ничего не знал.
    Уговорили меня бандиты эти не докладывать. Ну, промолчали. Но потом раскопали всё-таки.

    Г.В.: Кто-то заложил, и выдрали?

    В.Ч.: Да. Я получил потом строгий выговор по партийной линии.

    Г.В.: Так что же, они не поняли, что случилось?

    В.Ч.: Ну, перевернулся он. Я уже не помню. Когда взлетел он, уже автопилот включили, дремлют сидят, уставшие немножко. И, видно, подошёл к впереди идущему и в спутную струю попал впереди идущего самолёта.
    [На самом деле лётчик при включенном автопилоте увеличил скорость на 150 км/час., в то время, как по инструкции допускалось менять скорость не более +/- 20 км/час. При отключении автопилота для перебалансировки самолёт сразу вышел на большой угол атаки (задрал нос) с дальнейшим сваливанием на крыло.]

    Г.В.: И его бортануло?

    В.Ч.: Там корёжит самолёт так, что, не дай Боже, в эту струю попадёшь. На заправке, если, не дай Бог, влево – в эту струю попадёшь, тебя переворачивает моментально. И его перевернуло там. Я говорю: «Ну, сам бы доложил». Нет! Молчал же, всё нормально. Это же как раз перед ГИМО. Должна ГИМО приехать, а меня надо снимать с должности.
    Но он и следующее выдаёт. Мы на полевой аэродром перебазировались уже [на Умбу]. На разведку погоды – Александров. Он, по-моему, зам. комэски был, потому что его потом до командира отряда или до рядового лётчика сняли. У нас на разведку положено летать так, что эти «штаны», балки с крыльев, снимались. Потому что, когда заходишь на посадку, и они висят, более 25 градусов закрылки не выпускать. Там микровыключатели стоят, что больше не выпустишь. Только 25. А когда гладкое крыло – 35 градусов закрылки выпускаются. И всегда на разведку погоды, на облёт РТС должен самолёт с гладким крылом лететь, как положено.
    А этот дурак, ему жалко стало техников, потому что после этого самолёт должен идти на полигон, на бомбометание. Их опять надо вешать. И он полетел с балками. Садится. Полоса мокрая. И он выкатывается.
    - Ты почему парашют тормозной не выпустил?
    - Товарищ командир… товарищ командир… Полоса влажная была.
    Но хорошо, он по курсу выкатился, не в сторону. Там же такие стоянки, что не дай Бог. И самолётов было мало. А так он по курсу. Там же полоса, по-моему, 2500. И где-то на пол километра он туда выкатился.
    [В действительности он пытался срулить с полосы, но не вписался в разворот и чудом не врезался в стоянку самолётов 3-й АЭ. По воспоминаниям лётчиков, полёты с не снятыми крыльевыми подвесками были обычным делом. А вот покрытие ВПП на Умбе при увлажнении обладало необычно высоким эффектом скольжения.]

    Г.В.: Ничего не сломал?

    В.Ч.: Ничего не сломал.

    Г.В.: Парашюты не всегда выпускали, а только при необходимости?

    В.Ч.: По решению командира. Мы всегда техников жалели. Им их собирать потом, в контейнер засовывать, работы им много. Ну, а так: выпускай, тебе слова никто не скажет. Решил выпустить – и всё. А лётчики же, они такие: если ты выпустил парашют, значит, ты – слабак.
    [В инструкции экипажу имелись до 10 пунктов, описывающих условия, при которых выпуск парашюта обязателен.]

    Г.В.: С одной стороны… Но это не правильно.

    В.Ч.: Ну, не знаю. Но я их всегда учил: сел, держи вот так самолёт, держи, сколько можно, угол. Он же тормозится… Вот, как эти здесь спойлеры… А ты держи, пока он сам, самолёт, не опустит переднее колёсико, потом подтормаживай. На снегу, на скользкой полосе он отлично тормозится, вот так ты идёшь, ногами только регулируй.

    Г.В.: На задних «ногах» бежит, пока сам на переднюю не встанет.

    В.Ч.: Ну, подтормаживаешь там, правой, левой, чтобы он никуда не уходил. А у нас по инструкции, я не знаю, кто писал: приземлился, переднее колесо опустил и зажал тормоза.

    Г.В.: Вот некоторые и рвали покрышки.

    В.Ч.: Вот, по инструкции летали. А ещё если сел немножко… А колёса же сразу чиркают хорошо, чёрный дым идёт. У нас же не было раскрутки. Сейчас делают так, что колесо перед посадкой раскручивается. Уже садишься – оно крутится. А у нас тележка [шасси]: раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре – по 4 колеса таких здоровых, мощных.

    Г.В.: Колёса-то эти… Наверно, часто покрышки меняли?

    В.Ч.: Ну-у-у-у, меняли. У нас там, по-моему, до четвёртого корда, или до какого-то корда стёрто, уже надо менять. Там, по-моему, 12 кордов этих было.
    [На колёсах Ту-16 допускался износ не более 2 кордов – на передней стойке и не более 4 кордов – на основных.]

    Г.В.: Лётчиков, которые часто рвали, «покрышкиными» называли.

    В.Ч.: Да не. У нас часто так не рвали, чтобы рвали. Редко так. Особенно, когда дождь пройдёт. Зимой-то как летаем. Полосу же плавят: полосу прометут, потом плавилки выходят, прогрели полосу. Но там где-то ледок останется. Попадёт [колесо] на это «блюдце», раз, а потом на бетон, и счесало сразу. Может одно колесо лопнуть. У нас автомат растормаживания специальный есть. Если это попало, он должен сразу моментально растормозить. То есть колесо не должно быть заторможенное. Но, бывает, он откажет, автомат растормаживания. Всякие моменты бывали.

    Г.В.: Оленья – хороший аэродром с большой широкой полосой. А приходилось садиться на аэродромы с короткой полосой?

    В.Ч.: Ну, вот же я в Подужемье летал, там полоса 2500х45 метров.

    Г.В.: Узкая.

    В.Ч.: Для истребителей достаточная, а у меня даже крылья за края полосы выходят. И рулёжки такие небольшие. Длина у них [аэродромы истребителей] в основном 2500.

    Г.В.: Длина позволяет, просто она узкая.

    В.Ч.: А у нас-то, и в Североморске «Первом» - 3000, и Североморске «Третьем» - 3000 [2500 м], а у нас [в Оленьей] – 3500 полоса. У нас вообще – полоса!

    Г.В.: Шикарная!

    В.Ч.: В Лахте тоже была 2500, потом достроили до 3 км сделали. Но нам и 2500 хватает. С «Первого» же мы летали всё время, но там 2500х60. Всё время летали.

    Г.В.: Она шире.

    В.Ч.: 60 метров. А у нас 80 метров [в Оленьей].

    Г.В.: А Североморск-3?

    В.Ч.: Я, когда стал начальником боевой подготовки, то в «Первом» полетаю, то в «Третьем» полетаю, то в Лахту полечу, с ними полетаю обязательно. Как-то в Лахту прилетел туда на полёты, ну, и полетели мы на маршрут, не важно. Слышу, в воздухе…
    А! Я же с оперативным связался, он мне докладывает: такой-то позывной… Корабли вышли в море, там Ка-«двадцать пятые» [вертолёты Ка-25] летают. У них задача: на ходу садиться и на стопе садиться. Ночью эсминцы и БПК, там площадочка сзади такая небольшая, корабль идёт, а он [вертолёт] садится и взлетает. И один взлетает, цепляет за надстройки, падает… и всё.
    Мне передают. Я бегом на посадку, на транспортный самолёт свой, и туда. Искали, искали… Потом нашли, правда, уже рачками всё съедено. Но они в гидрокостюмах летали. Взлетел, не удержал, зацепил винтами, в воду и упал. И упал…

    Г.В.: Приходилось летать на самолётах, которые «Фрегаты» сбрасывали, эти спасательные средства? На Севере был отряд с «Фрегатами».

    В.Ч.: Я сам был спасателем. Но у нас… не, по-моему, у нас лодки не было. Это у разведчиков была. А у меня КАСы висели, шесть КАСов [контейнер авиационный спасательный]. Это такой длинный, круглый... Там в одном – обмундирование, в одном – питание, в одном – плот, лодки ЛАС-«пятые». Всё, всё, всё там есть.
    Я неделю сижу, боевое дежурство. Потом у меня было 30 минут, если что-то случилось, я через 30 минут должен был взлететь, в район заданный прийти, найти их и бросить туда КАСы.

    Г.В.: Не учебные вылеты были? Приходилось кого-нибудь реально спасать?

    В.Ч.: Конечно, приходилось. Только не спасли никого. Когда «Комсомолец» затонул возле Медвежки [атомная подводная лодка К-278 «Комсомолец» затонула в результате пожара в районе острова Медвежий].

    Г.В.: Подводная лодка.

    В.Ч.: Да. Я как раз на КП был, мы туда вначале послали Бе-12, они нашли всё. Лодка ещё была… вот «так» стояла, она ещё не затонула. Потом пошли Ил-«тридцать восьмые» [Ил-38], на Ил-«тридцать восьмых» тоже эти КАСы были. Ходили там. Командующий мне говорит Дейнека [генерал-лейтенант В. Г. Дейнека тогда был командующим ВВС СФ]:
    - Давай Бе-12 посадим.
    - Товарищ командующий, нам ещё не хватало ещё 6 человек угробить.
    Потому что волнение моря там было более 3 баллов. Ну, посадим мы. Я же не знаю, какая там… Мы ничего не поможем и своих угробим там. Он согласился. Тогда Ил-«тридцать восьмые» сбросили КАСы: вот так, вот так… Но там многие [подводники] плавали в воде уже. КАС плавает, а моряк не знает, как его открыть. А там надо было дёрнуть за фал, и лодка раскрывается, плот надувается. Всё надувается – только дёрни, и всё. Они, конечно, потом нашего начальника ПДС обвинили: «Как же ты не научил наших моряков?..» Потом ещё проводили много занятий с моряками, показывали, рассказывали: вот, как надо действовать… Шесть КАСов сбросили, и ни один не смогли использовать.

    Г.В.: Я знаю, что моряки потом обижались, что летать – летали, но не помогли.

    В.Ч.: Ну, так бросили всё, что могли! Бросили! Но не смогли они открыть КАСы.

    Г.В.: Страшно смотреть, когда лодка тонет…

    В.Ч.: Страшно… Страшно… И потом она так, так, так…

    Г.В.: То есть, она на Ваших глазах ушла?

    В.Ч.: Да. Снимали всё, видно всё. Боже мой…

    Г.В.: Когда снимали, у вас была видеосъёмка или только фото?

    В.Ч.: Не. Фото. Фото всё. А это разведчики. Они всё снимали быстро.

    Г.В.: И Вы видели это всё, да?

    В.Ч.: Быстро всё. Они быстро прилетали, обрабатывали. Снимки нам сюда сразу. Это чётко.

    Г.В.: А Вы сам вылетали на «Комсомолец»?

    В.Ч.: Нет. Мы на КП были. Ну, а чего мы туда полетим?

    Г.В.: Вы просто наблюдали, то есть людей посылали?

    В.Ч.: Туда. Да. Решения принимались. И всё.

    Г.В.: Туда летали и Бе-12 и Ил-38 вылетали?

    В.Ч.: Да.

    Г.В.: Это, конечно, тяжёлая работа и тяжёлый случай. Обидно и досадно, что так…

    В.Ч.: Пошли на снижение?

    Г.В.: Нам ещё полчаса до начала снижения, ещё поговорим. Скажите что-нибудь своим однокашникам. Всем тем, кто заканчивал выпускникам _ истребителям Ейского училища.

    В.Ч.: Если бы я знал, что мы встретимся и будем такой разговор вести… У меня же мой выпуск – все ребята сфотографированы в лейтенантской форме. До сих пор лежит. Всё там: Толик Цымбал, Олег Гомза… Потом Гомза Олег, встречаю, значит, он попал в Луостари в транспортную авиацию…
    А когда нам передали аэродром, этот аэродром подчинялся Ленинградскому военному округу, он не флотский был. И всё довольствие доставлялось из Ленинграда сюда.

    Г.В.: В Луостари?

    В.Ч.: Нет, сюда, к нам на Высокий. Хозяйственно он был подчинён не флотскому тылу, а тылу ВВС, который находился в Ленинграде. И всё питание – всё оттуда привозили сюда. Потому что сразу они не могли [передать] пока, уже потом передали. Ну, знаете, эта рутина, тем более у них этих воров, о которых говорил Суворов, что если побыл день интендантом, то завтра расстреливать без суда и следствия. И их тоже. [«Всякого интенданта через три года исполнения должности можно расстреливать без суда. Всегда есть за что».]
    Смотрю, Гомза Олег – на Ли-2.
    - Ты что? Как ты сюда попал?
    - А я в Луостари летаю на Ли-2.
    Вот они часто возили. Потом он стал летать уже на Ан-«двенадцатом» [Ан-12], перевёлся в Качу. Часто летал на полигон, где космонавты, с Качи летал, там ловил [поисковые работы]. Второй – Иван, забыл, рыжий… Он был у нас зам. ком. взвода. Тот в Сибири где-то тоже на транспортной авиации. Но там больше…
    А! Сорокин. Вот тоже. В Лахту прилетаю. Юра Сорокин! Я смотрю, что-то знакомое:
    - Ты – Сорокин?
    - Да. Сорокин.
    - Да мы же с тобой!..
    - Да.
    Сорокин. А он, оказывается, летает в Лахте, там же специальный полк. У них там были Ил-28. Спецполк. Я на Ту-16 прилетел туда, а чего прилетел, не помню, или их обеспечивать? Потому что там и ракетоносный полк один стоял [574-й МРАП], а второй полк спец. назначения [400-й ОАП СпН]. Кстати, он к нам никакого отношения не имел. Но министрество среднего машиностроения командующего попросили. Всё-таки лётчики, вы возьмите под своё начало. Задачи они выполняли сугубо свои: обеспечение пусков ракет, та подводные лодки же в этом…

    Г.В.: Это четырёхсотый?

    В.Ч.: Четырёхсотый полк. И он там вначале на Ил-«двадцать восьмом» летал, тоже обеспечивали все эти пуски. Я его там встречаю. Говорю: «А я вот на Ту-16». Я уже был командир отряда и что-то я прилетел туда в Лахту. Там много раз садился. Так что вот так мы встретились с Юрой Сорокиным.
    А больше так я… Толик Цымбал, помню. Ковязин… Вот я сейчас вспоминаю фамилии. Ковязин маленький был такой, твоего роста, даже меньше. Так он, когда [в самолёт] садился, две подушки подкладывал. А Жирносек был такой, тот здоровый бугай, так что сиденье – в самый низ опускали, и он ещё вот так пригибался. Жирносек.

    Г.В.: Говорят, на истребители МиГ-15 маленьких старались брать?

    В.Ч.: Ну, так вот же, Жирносек был выше меня, у меня рост тоже, слава Богу. А у него где-то метр восемьдесят.

    Г.В.: Как же его такого взяли?

    В.Ч.: Нормально летал. Никаких вопросов. Но он очень хорошо плавал, прекрасно. А пил... Знаешь, как он пил? Он мог вот так взять стакан, графин – вот «так» и, не глотая, выливал. Мы всегда:
    - Покажи.
    - Ладно, покажу.
    Плавал хорошо. Но у нас вообще… В ватерполо мы там играли. У нас специальная подготовка была: бассейн, всё. Пошли, час или два, в бассейн, команда на команду. Ватерполо. Мы там бросам… Он нырял хорошо. 5 метров, 3 метра и 10 метров вышки, мы прыгали с этих выше.

    Г.В.: В то время, когда Вы летали, была ведь и дальняя авиация на Ту-16, и морская авиация на Ту-16. Морская авиация требует от экипажей специального настроя какого-то? Полёты над морем, над безориентирной местностью, на малой высоте, когда за тобой уже буруны идут. Есть разница между лётчиками морской авиации и дальней авиации, например?

    В.Ч.: Есть! И большая разница. Есть! Есть! Есть!
    Прилетели лётчики, взлетели, говорят: «Нет. Это не для нас». Ну, что такое летишь, над сушей, города видишь, аэродромы, площадки. А тут же ушёл в океан, кроме воды, ты ничего не видишь больше. Абсолютно ничего! Ну, корабли найдём. На цель вышел: ага, корабль. И всё.
    И это надо тоже… Вот молодёжь к нам приходила с Оренбурга, они вначале… Полетит так, глянет: «Ой! Вода! Ой! Вода!» И сам вот я даже иногда. Или Коля Куртопан [неразборчиво], кто-то был, полетели мы в море. А я что-то задремал. Потом смотрю, что-то город внизу светится. Я говорю:
    - Коля! Что это такое? Куда мы вышли?
    - Товарищ командир, это рыбаки там, флотилия, рыбу ловят.
    А их там много собралось, и каждый горит. Ну, прямо город горит внизу.

    Г.В.: Мне кажется, для морской авиации важно регулярно отрабатывать учебные задачи совместно с флотом.

    В.Ч.: Так оно и есть. У нас каждую неделю во флоте планирование. Я еду туда, беру своего помощника, который уже план составляет. Мы едем на планирование. Первый зам. командующего флотом проводит планирование. Сами они редко бывали, но всегда найдётся, кого послать. Ну, мы все знали. Собираются все флотилии, эскадры, дивизии, дивизионы – все, не командиры, а представители боевых подготовок. Там в зале человек 100 собирается. Вот это, сидим и планируем на неделю, план составляем, что с флотом, какое... Но они нас вообще мучили. Им надо мишени бросить, а они планирующие, пикирующие. Там у них стрельбы, им надо отстреляться обязательно, чтобы там всё. Там надо им мины поставить, чтобы тральщики поработали, поискали. То есть каждый раз это каждому полку я потом раздаю, кому что на обеспечение лететь.
    И надо же своих руководителей послать туда, чтобы они уже руководили нашими. Не моряки, а наши, лётные представители. Экипаж там работает, а надо с ним связь поддерживать. Мы не знаем, не видим, где он там, что он там хулиганит. А на корабле должен быть наш представитель. Вот Кирьянов участвовал, он много рассказывал, летал там, и жарили рыбу, и всё там было. Вот, всё мы отрабатываем.
    А когда уже по учениям, там вообще. Там мы собираемся. Есть специальная группа взаимодействия. У нас тоже группа там большая была, несколько человек. И на флоте наш представитель постоянно. И там постоянный был. Жора Степаненко там был, и ещё, я забыл, начальник штаба… Он у нас был, потом начальник штаба в «Третьем» Североморске, потом в группе взаимодействия на флоте. Он уже там прямо, не у нас, а там. Вот это наши. И эти вопросы мы всегда всё.
    Но эти же моряки, они же гонористые все: «Ну, да. Вот, значит, у нас 15 узлов… У нас 20 узлов… Мы через двое суток в заданный район придём». Мы слетаем, и за это время десять ударов нанесём. А он только через двое суток туда пришлёпает на своих корытах. Иногда ругались там. Но нормально всё. Так что вопросы эти все мы отрабатывали.
    Ну, что, снижаемся?

    Г.В.: Так мы сколько уже времени говорим.

    В.Ч.: Один раз оскорбили авиацию там тоже эти:
    - А, ну, эти лётчики всё.
    - Что Вы сказали?!
    Какую-то [неразборчиво]… Не то, что надо. Я говорю:
    - Товарищ капитан 1 ранга, Вы не имеете права!
    Как-то я обругал его здорово, бросил и ушёл.

    Г.В.: За что это они нас обидели?

    В.Ч.: Что-то такое, что лётчиков он назвал: «Да эти…» Летуны, или что-то такое, как-то оскорбительно. Что они – элита флота, а мы, как придаток у них были.

    Г.В.: Как вспомогательная сила.

    В.Ч.: Я приезжаю уже в ВВС сюда [в Управление ВВС ВМФ в Сафоново], меня вызывает зам. начальника штаба:
    - Демьяныч, ну, что мне сейчас с флота позвонили, ты там обозвал кого-то?
    - Ну, за дело обозвал. Ну, и что?
    - Ну, ты знаешь…
    Покривился, покривился. Я говорю:
    - Они не должны нас оскорблять.
    Почему я должен терпеть это? Так в принципе мы нормально взаимодействовали. Никаких вопросов не было!

    Г.В.: А Горшкова приходилось видеть? [Адмирал Флота Советского Союза С. Г. Горшков – Главком ВМФ и зам. Министра обороны СССР 1956—1985 гг.]

    В.Ч.: Ну, почти, как тебя.

    Г.В.: Вот, расскажите, какой он был?

    В.Ч.: Нормально всё. При нём мы заложили… вот Дом офицеров, где мы сейчас были [в Высоком]. Это у нас как раз какая-то прошла проверка. Мы там построили [личный состав]. Ещё Гудков был. И Гудкову орден Красного Знамени, по-моему, вручили или за пуск, или за что-то, я не знаю. Мы там построили… Не там [не в ДО]! Он [Горшков] говорит:
    - А где же ваш Дом офицеров?
    - Нет у нас Дома офицеров. У нас там сарай…
    - Немедленно заложите камень, вам построят Дом офицеров!

    Г.В.: Это Горшков?

    В.Ч.: Горшков лично. Через год построили тот Дом офицеров прекрасный. Да нормально всё.

    Г.В.: По тем временам он был очень хороший. Его и сейчас в порядок привести, будет очень хороший.

    В.Ч.: Конечно. Такой Дом. У нас же тогда фильмы крутили всякие. Ну, мы и в Мурманск ездили, и в Североморск, у нас там был хороший кинотеатр в Североморске, туда ездили.
    Ну, и на разборах его видел. Но он редко [приезжал].

    Г.В.: Ну, и каким он был?

    В.Ч.: Ну, как тебе сказать? Я не контактировал с ним же. Откуда я знаю? С этими… Одинцов там… Я забыл… Генералы… С этими проще. Прямо контактировали, даже рюмки выпивали, когда уже всё закончится. Это нормально всё. А с Главкомом… Но он долго был Главкомом.

    Г.В.: От командира полка до Главкома всё-таки путь.

    В.Ч.: Да, ну, что ты. Это как лейтенант и командир полка. Это одно и тоже.

    Г.В.: Для лейтенанта командир полка – почти что «святой».

    В.Ч.: Да-а-а, это точно… Боже мой, да чтобы я – или к командиру полка или зам. командира, когда я был лейтенантом, и понятия… и не думаешь… Курпяков… А потом Курпяков ко мне приезжал даже. Я – уже начальник боевой подготовки. У нас какой-то праздник большой в Сафоново… Он прилетал один или два раза. Мы тогда сидели у меня дома, Мананников – старший штурман дивизии там был…

    Г.В.: Умер он, к сожалению, несколько лет тому назад.

    В.Ч.: Мананников? Так и Мананников, и этот тоже умер, Курпяков… Оля к нему [к Курпякову] потом как-то в Ленинград прилетала. У него там дом такой…
    И мы сидели так хорошо, беседовали, нормально всё. Он – мне:
    - Демьяныч, ты же начальник боевой [подготовки], это же, представляешь, какая величина!
    - Товарищ полковник, нормально всё.

    Г.В.: Получается, что в 1984 году Вы ушли в Управление? Вас забрали в Сафоново в отдел боевой подготовки.

    В.Ч.: Да. Начальником отдела боевой подготовки.


    В.Д. Чередниченко - начальник отдела боевой подготовки Авиации КСФ. В строю стоят слева направо:
    командир 279 ОКШАП Тепляков В.И.; командир 924гв.МРАП Выдуйкин Д.С.; командир 35 ПЛАД ДД Акпорисов В.В.;
    (без фуражки) зам. командира 400 ОИАП СН, исполняющий обязанности командира полка Березин Г.Н.


    Г.В.: Ну, и как там было? Кто был командующим тогда у вас?

    В.Ч.: Вначале был Потапов [генерал-полковник авиации В. П. Потапов – командующий ВВС СФ 1980–1986 гг.]. Ручкова мы проводили Виктора Евтихиевича [генерал-лейтенант авиации В. Е. Ручков – командующий ВВС СФ 1974–1980 гг.], Потапов при нём был начальником штаба. Потом назначают Потапова командующим, а Ручкова – в запас, в Ленинград уехал. А кто же начальник штаба у Потапова был? По-моему Дейнека был начальником штаба [НШ ВВС СФ 1984-86 гг.]. Потом Потапов уходит в Москву [первый зам. командующего с 1986 г., командующий ВВС ВМФ 1988–1994 гг.], вместо Георгия Андреевича Кузнецова становится командующим. Вася Проскурнин – начальник штаба [В. В. Проскурнин – НШ ВВС СФ 1986–1990]… Вначале Благодарный ушёл [Г. М. Благодарный], а кто же вместо Благодарного, это зам. командующего был. Кто же пришёл, я не помню. Уже забыл. Поменялись они…
    И я ушёл уже потом, командующим был… Мордовалов [генерал-лейтенант (1995) Н. А. Мордовалов – НШ с 1990 г., командующий ВВС СФ 1994–2002 гг.] был или зам. или начальником штаба, ещё он мне всё жаловался, когда я увольнялся. А кто ж командующим был тогда? По-моему Дейнека был тогда командующим, когда я увольнялся. Дейнека был. Дейнека. Потому что, я помню, в Доме офицеров собрались все, он мне что-то вручил, попрощались. Дейнека ещё был. А потом он уже в Москву перевёлся…


    Командующий ВВС СФ генерал-майор авиации В. П. Потапов и командир 5-й МРАД ВВС СФ полковник В. Г. Дейнека во время проверки 924-го Гв. Мрап, аэродром Оленья, 1981 г.

    Г.В.: Вы при Потапове служили. Говорят, он был строгий такой?

    В.Ч.: Сколько я его знаю, и командиром дивизии он был, и командующим был, мы с ним нормально всё работали. Он спокойно всё, вызовет меня… Грубо сказать: дурака он дураком назовёт. Он похлеще называл, когда мы вдвоём. Я никогда не знал, что Виктор Палыч так умеет. А он откровенно всё. А так, никаких вопросов не было.
    А! Потапов же вначале был зам. командующего у Кузнецова Георгия Андреевича. Потому что мы приезжали [в Москву] зачёты сдавать каждый год, нас там собирали, вначале ему сдавали. Потом я прихожу:
    - А ты чего пришёл?
    - Ну, товарищ генерал…
    - Иди, у тебя командир дивизии есть.
    И всё. Тогда же у нас дивизии.
    - Вот у вас есть командир дивизии, и ему сдавайте зачёт. Я пошёл к Эдуарду Савичу, он:
    - Зачёты? Давай книжку лётную.
    Он всех, и метеорологию, и матчасть, и всё. [Э. С. Катаев]:
    - А я что, хуже их всех знаю?
    А то мы к инженерам идём, ну, по специалистам, к штурманам идём, к этому, чтобы зачёт сдать. А он мне всё расписал.
    - Пошли они. Я лучше их всех знаю.
    И метеорологию, и всё. Эдуард Савич Катаев. Так что вот такое дело.


    Командир 924-го Гв. МРАП полковник В. Д. Чередниченко (справа), аэродром Оленья, 1981 г.

    Г.В.: Ну, и как Вам там, в этом отделе боевой подготовки? Это же всё-таки такая мощь была при Вас. Мощь огромная была у Авиации Северного флота. Куда только не летали.

    В.Ч.: Там мощь большая. Но сколько мы потеряли, ой, Боже! И Як-«тридцать восьмые» [палубный самолёт Як-38 вертикального взлёта и посадки] штуки три или четыре. И особенно этих вертолётов... Как мы их называли?

    Г.В.: Людоедики?

    В.Ч.: Нет. Как их же называли? Малая эта авиация. И что ещё у нас там было серьёзного?
    А, ну, да. Улетели. Нормальные условия по минимуму летать. Ну, хорошо. Трезвонят мне: упал вертолёт. Дейнека и я садимся на вертолёт, летим туда… Или, нет, по-моему, с Потаповым летим туда. Ну, а вертолёт этот [который упал] в куски… На лыжах, там же такие сопки, Боже мой. Искали, искали… Потом уже, когда выводы сделали: лётчик ошибку сделал, отдал штурвал от себя и врезался в землю.

    Г.В.: Это Ка-25?

    В.Ч.: Да. [Возможно, всё-таки речь идет о катастрофе вертолета Ка-29 из 38-го ОКПЛВП в марте 1987 года]

    Г.В.: Ну, Ка-25 был вообще аварийный вертолёт. У него проблемы с лопастями были.

    В.Ч.: Совершенно у него [неразборчиво], у него лопастей никаких... Потому что мы лопасти искали, на протяжении 10 км куски лопастей. Ну, а когда уже приехали представители МАП [министерство авиационной промышленности]:
    - Да, авиагоризонт несовершенный, лётчик там перепутал…
    Там голубую, там коричневую… он перепутал. То есть списали уже на лётчика. Потому что мы всегда…. То птичка в двигатель попала (птичка виновата), чтобы не промышленность. Потому что у них там большие санкции были, наказывали тоже здорово за это дело. Лётчика уже нету, так что давайте лучше на птичку, лучше на несовершенство, что лётчик ошибся в показаниях авиагоризонта, отдал штурвал от себя и врезался. Вот такие моменты. Боже мой! Моменты такие бывали.

    Г.В.: Это тяжело всегда, конечно, хоронить этих ребят, тем более все молодые.

    В.Ч.: Да, конечно. Молодой парень. Штурман опытный с ним, капитан уже. Ну, там лётчик, штурман называется. Лётчик и лётчик–штурман. Он опытный, сидел на правом сиденье, чтобы не ошиблись. А там минимум был такой, что ой. Что на нём минимум летать, на этом вертолёте…

    Г.В.: Сейчас будем заходить на посадку в Пулково.

    В.Ч.: Пулково. А я в Пушкине всё время садился. Там у нас ремонтный завод был в Пушкине.

    Г.В.: В Пушкине, говорят, садиться тяжело, там надо…

    В.Ч.: А там один курс и взлёта, и посадки – один курс. Мы там часто самолёты гоняли на ремонт. Отдыхали в Пушкине. Там вот этот дворец. Прекрасно. Тут, как раз в Пушкине, работал Николай Петрович, с которым я летал… Как же его фамилия, вот выскакивает из головы. Ну, он уволился, приехал, здесь квартиру получил. Он начальником охраны работал на этом заводе. Главный инженер тоже наш был, Петя – тоже наш. И мы прилетим, всё хорошо, самолёт облетаем, нам ещё какие-то деньги давали, за облёт самолёта обязательно платили.

    Г.В.: Мне Виктор Николаевич рассказывал, что из-за того, что везде кругом зоны гражданской авиации, очень ограниченный коридор, по которому можно садиться на Пушкин. Заходишь, раз, и сразу на снижение.

    В.Ч.: Да нормально всё. Садились. Я ещё правым лётчиком, сюда мы прилетали, отдыхали. Там у вас какая гостиница, «Астория» или какая?

    Г.В.: Самая крутая?

    В.Ч.: Да.

    Г.В.: Там разные у нас крутые.

    В.Ч.: Ну, недалеко где-то там. Ездили мы, отдыхали, в гостинице этой жили.

    Г.В.: Может, «Пулковская»?

    В.Ч.: Не-не, в Ленинграде.

    Г.В.: Так она в Ленинграде.

    В.Ч.: Ну, там, где Есенин повесился [в «Англетере»].

    Г.В.: Может, в «Астории»?

    В.Ч.: Вот, «Астория». И там мы были, в «Астории».

    Г.В.: Так, а сколько вам командировочные платили? Сколько предъявите?

    В.Ч.: Я не помню. Даже не знаю, не помню. Как нам платили, что.

    Г.В.: Крутые были ребята. Перцы, как сейчас говорят.

    В.Ч.: Нормально всё. И здесь тоже. Как дворец в Пушкине называется? Где озеро там. Остров посредине.

    Г.В.: Екатерининский.

    В.Ч.: Мы там наберём всё на этот остров, загораем, отдыхаем. Там же Екатерина когда-то была. Там есть место. Прелесть! Там и сидим. По неделе иногда сидели. Там ждём самолёт, чтобы улететь. Ждём самолёт, а он всё не готов. Ну, ничего. Здесь я купил ещё в то время швейную машину электрическую. Знаешь, эту?..

    Г.В.: «Чайка»?

    В.Ч.: Не-не. Уже немецкую.

    Г.В.: «Веритас»?

    В.Ч.: Или «Веритас», или что-то такое. Мне Оля говорит, есть такие машины. Я купил, привёз. До сих пор она есть. Она освоила её, всё делала на ней. И до сих пор стоит дома.

    Г.В.: В каком году Вы окончательно уволились из Сафоново?

    В.Ч.: В 1992.

    Г.В.: А когда уволились, скучали?

    В.Ч.: Не то дело, скучал… Нервный срыв был.


    За время военной службы морской лётчик ракетоносной авиации Северного флота, лётчик-снайпер,
    полковник Валерий Демьянович Чередниченко налетал на Ту-16 3785 час. 33 мин., совершив 3162 полёта.

    Г.В.: Некоторых лётчиков спрашиваешь, они говорит: «Я в своей жизни вот так налетался!»

    В.Ч.: Не. Не. Я переживал страшно. Жутко. Жутко! Даже в госпитале лежал. Никогда не лежал, а там даже пришлось в госпиталь лечь.

    Г.В.: Куда-то была возможность перейти?

    В.Ч.: В смысле?

    Г.В.: Вас уволили не по возрасту?

    В.Ч.: По возрасту. Там была такая система. Полковник – 50 лет срок. Ну, можно плюс 5 лет ещё. Я написал рапорт командующему. Дейнека подписал всё. Командующий не против. Главком. Дали «добро». Всё, служи себе. И тут приходит министр обороны Шапошников [маршал авиации (1991) Е. И. Шапошников – последний министр обороны СССР 08.1991–02.1992 гг.]. И приходит телеграмма: всех полковников, имеющих более 50 лет – всех уволить. Мы его Шляпошников называли… Всех уволить. Мне уже 52 года, я уже 2 года отслужил сверх нормы. Ну, что ж, пришёл кадровик:
    - Демьяныч, ничего сделать не можем. Приказ пришёл, мы обязаны его выполнить.
    - Ладно.
    Ну, раз обязаны, я что, разве против. А у меня было ещё три года как раз. Женька у меня школу закончил, десятый класс в Сафоново. А Витька ещё маленький, он где-то во второй или в третий класс ходил, я не помню. Ну, слава Богу, кооператив мы уже построили в Киеве. То есть мы не на пустое место ехали. Там ещё работа нужна, но не важно. Квартира есть. Всё нормально. Уехали…


    Последний раз однополчане увидели своего любимого командира, которого все называли ЧВД, во время юбилея, увы, уже не существующего 924-го Гв. МРАП в майские праздники 7-11 мая 2018 г., гарнизон Высокий.

    24 мая 2018 г. его сердце остановилось навсегда. Мой некролог.
    Полк буквально осиротел.
    Но пусть все, кому дорога наша Авиация, кто помнит ту великую эпоху, в которой служили такие люди, знают и помнят этого замечательного человека, воспитанника Ейского ВВАУЛ, всю жизнь отдавшего службе Родине - Валерия Демьяновича Чередниченко.


    Галина Вабищевич
    11 мая 2018 г.
    Fencer, Olkor and Gefest83 like this.