В июне 1941 года я служил в17-й
отдельной корпусной авиационной эскадрильи (ОКАЭ). Эта
авиаэскадрилья входила в состав 17-го стрелкового корпуса 12-й армии
Киевского особого военного округа и располагалась на аэродроме
Садагуры (окраина г. Черновицы). В эскадрильи было 9 самолетов ССС и
9 самолетов У-2. Я был в экипаже на самолете ССС, в должности
стрелок-бомбардир.
В 4.00 22 июня 1941 года 9 самолетов Ю-88 в сопровождении 17 Ме-109
нанесли первый бомбовый удар по нашему аэродрому Садагуры. В
результате налета было сожжено 4 самолета. Мы отбивались от Ю-88
пулеметами “ШКАС”, установленными во второй кабине самолета ССС –
штурманская кабина. Этим делом занимались штурмана, в том числе и я.
Во время второго налета ни одна бомба не разорвалась, а также не
попала на аэродром. В течении дня мы подбили 2 Ю-88, один из которых
сел на вынужденную посадку недалеко от нашего аэродрома.
После, когда уже не было организовано достойного сопротивления с
нашей стороны, немцы обнаглели и штурмовали аэродром с высоты
150–200 м, делая по несколько заходов. К вечеру немцы вывели из
строя 17 наших самолетов. На всех остался один ССС. Вот так началась
для меня Великая Отечественная война.
Воспоминания
летчика А.К.Дьяченко и его жены Л.И.Тимофеевой
Подготовил к публикации
Д.Карленко
Воспоминания
Дьяченко Антона Кондратьевича, 5СБАП
Война застала меня на должности
секретаря комсомольского бюро 5СБАП. В который я направлен был в
1940г после окончания училища им.В.И.Ленина и присвоения звания
политрук. Кроме этой должности я был летчиком-командиром звена
управления полка.
22 июня был выходным днем. Меня с командиром дежурного звена
Решидовым оставили в лагере, с.Кулевча, а летный состав на выходной
день был отпущен на отдых в г.Аккерман. Рано утром наш аэродром в
Кулевче атаковали три самолета на малой высоте. Они обстреляли из
пулеметов палатки, где мы спали.
Решидов вместе с летно-техническим составом занялся рассредоточением
самолетов по окраине аэродрома и подвеской боекомплектов, а я на
самолете У-2 полетел в Аккерман за летным составом. Забрав в
Аккермане начальника штаба полка, майора Лукащука, отправились
обратно. На пути буквально нос к носу на встречных курсах
встретились с вражеским самолетом. Пришлось начштаба полка
отстреливаться из пистолета, но все обошлось. Ничем закончилась в
тот день и еще одна встреча с другим вражеским самолетом. А всего
пришлось совершить за день 12 перелетов лагерь – город и обратно,
перевозя летчиков в задней кабине по два человека. Задняя кабина У-2
была одноместной, и им приходилось лететь почти стоя.
Семьи наши остались а городе, я не мог даже проститься с женой,
тещей и сыном и не знал, что с ними.
Воспоминания
Тимофеевой (Дьяченко) Ларисы Ивановны, жены Дьяченко
Родилась я в 1921г в Москве, на
Таганке, в семье слесаря-механика. Отец работал на заводе ЦАГИ,
собирал самолеты.
Детство прошло на Таганке – здесь сейчас известный театр на Таганке,
а тогда он назывался «Вулкан». Мне из окна его хорошо было видно, я
всегда им любовалась – он был окрашен в розово-белый цвет, у входа
горели красивые фонари.
В 18 лет я пошла работать статистом-товароведом. Как-то, получив
зарплату, пошли вечером с подругой в Большой театр. Там я и
познакомилась со своим будущим мужем, Антоном. Он был летчик,
лейтенант, учился на политрука. Вскоре я вышла за него замуж и стала
Дьяченко. Свадьбы как таковой у нас не было – просто сходили в ЗАГС
и расписались.
В 1940 году мужа направили в Аккерман, в Бессарабию. С мужем я не
могла поехать, - ждала ребенка. В конце августа у нас родился сын,
которого назвали Валерием, - в честь Чкалова. До рождения сына я
была знакома с семьей Чкаловых, помню его жену и сына – они отдыхали
в закрытом санатории в Подлипках. Моя мама работала там медсестрой.
Чкаловы жили у Курского вокзала и иногда подвозили меня домой, на
Таганку, в своей машине.
Когда сыну Валерию исполнилось 3 месяца, муж приехал забрать нас к
себе. Мы долго добирались поездом до Кишинева, а оттуда – на
Аккерман. Город мне очень понравился, под окном цвели белые и
красные розы. Кроме авиаполка там стояла еще и танковая часть.
Весной 1941г полк, в котором служил Антон, выехал в лагеря.
О том, что началась война, я узнала случайно. Вышла утром на улицу,
а мне жена одного летчика говорит «Чего ты смеешься? Утром немецкий
самолет на бреющем обстрелял палатки, в которых спали летчики».
Нам срочно нужно было эвакуироваться. Жила я с помещицей, в доме на
двоих. Зять у нее оказался румынским шпионом. Они у меня два раза
крали ребенка, потом предлагали на лодке перевезти через лиман на ту
сторону. Я не соглашалась, поскольку боялась за себя и ребенка.
Когда была объявлена общая эвакуация для семей летчиков, все стали
собирать вещи и паковаться. Я опоздала и пришла на берег лимана с
ребенком на руках, когда пароход уже отплыл. Я стояла на берегу и
плакала. Потом все стоявшие на берегу увидели, как этот пароход стал
погружаться в воду, а на палубе стояли женщины и дети. Им никто не
помог, и они все потонули. Потом нам сказали, что это была диверсия.
Так мы с сыном остались живы.
Много было разговоров, что наши войска удерживают границу на реке
Прут. Было много раненых и убитых, лето было жаркое, трупы
разлагались, и нечем было дышать – бойцам приходилось надевать
маски. Они держали границу достаточно долго, чтобы дать нам
эвакуироваться.
На утро тех, кто остался, посадили с багажом на баржу, и мы поплыли
в Овидиополь. Оттуда поездом нужно было добраться до Одессы. На мое
счастье, за месяц до войны ко мне приехала моя мама, и она мне во
многом помогала. Тогда она работала медсестрой на объекте №1
Наркомата Авиационной промышленности, на станции Подлипки
Ярославской ж/д и была депутатом Моссовета. В Овидиополе на вокзале
было много народу, ползали вши. У нас пропали вещи, и я пошла их
искать. Был уже вечер, дул сильный ветер, маме с ребенком некуда
было спрятаться, и они уехали без меня, когда прибыл поезд. Я очень
переживала потерю. У меня не оказалось денег даже на билет. Люди
помогли собрать деньги на билет. Утром прибыл поезд на Одессу.
В Одессе я чудом нашла маму, спросив у старого носильщика. Он
сказал, что видел эту женщину с ребенком на руках. Они сидели в
парадном под лестницей, ребенок умирал: мама покормила его молоком с
рынка.
Мы с мамой и ребенком пошли в военный городок. Квартиры там были
брошены. Мы прожили в чужой, брошенной квартире два дня. Муж
прилетел с новой точки базирования полка и нашел нас. Немцы подошли
уже близко к Одессе. Мы бросили все свои вещи, оставив только рюкзак
с пеленками. Вместе с техсоставом мы сели в открытую машину и
добрались до нового аэродрома Старые Балки, под Первомайском.
Аэродром был за селом. Тут мы простояли несколько дней, пока
оказались в окружении. Нас обстреливали и бомбили, у одного солдата
оторвало голову, а на меня с полки в доме посыпались горшки и
кринки. Узнав, что скоро зайдут немцы, хозяйка нас выгнала на улицу.
Она сказала, что я жена военного и потому их могут из-за нас
расстрелять. Она закрыла дверь на замок и ушла к сыну.
Мы вышли ночью, светила луна. Я закопала в стогу сена свои документы
и денежный аттестат. Было слышно, как движутся немецкие танки. И тут
к нам подъехала машина, в которой вместе с техсоставом был и мой
муж. Он подошел к нам, у него тряслась челюсть. Он схватил нас и
сунул в машину. Аэродром был недалеко. Подъехав туда, мы увидели
воздушный бой. Я покусала свои губы, мне было страшно. Хотелось жить
– мне было всего 20 лет. Командир полка Котляр дал мне с мамой и
сыном свою машину с шофером, сказав «Скорее уезжайте отсюда!».
Была еще ночь, мы двинулись в путь вместе с машиной, на которой ехал
техсостав. На дороге был мост, который мы проскочили, а машина с
техсоставом рухнула. Наш шофер, молодой парень, все приговаривал
«Машинка, милая, вывези нас!». И вот мы выехали на поле с
подсолнухами и остаток ночи провели там. Кроме нас были также
другие, кто успел вырваться из окружения. Были побитые и раненые,
мама их перевязывала.
Дальше отходили к Николаеву. Ночью город бомбили, въезд в город был
запрещен. Нас тоже обстреливали, я легла под машину и закрыла собой
ребенка. Я думала: только лишь бы он остался жив.
Под вечер добрались до Херсона, куда уже перелетел наш полк. Все
ждали моего мужа, которого долго не было. Оказалось, что его
атаковали истребители противника и он сел в поле. Все уже подумали,
что он погиб, но вдруг рано утром он прилетел.
Решили отправить меня с ребенком на родину моего мужа – в город
Славянск на Донбассе. Мы добрались до Днепропетровска, а оттуда было
уже совсем не далеко. Мы были измученные и голодные, еле держались
на ногах. Но недолго нам пришлось отдыхать. Через несколько дней к
нам пришел председатель колхоза и сказал, что вскоре тут будут немцы
и нам надо скорее уезжать. Отец моего мужа в гражданскую войну был
партизаном, и в честь партизан была названа вся их улица. Ненадежные
люди могли выдать, кто мы. Председатель колхоза научил нас, как
можно проехать товарными поездами, за что ему огромное спасибо.
В Курске нас бомбили очень долго, мы лежали под платформами, и я
опять потерялась. Потом никак не удавалось сесть на Москву. Только
благодаря тому, что у мамы был депутатский билет, проводник пустил
нас в поезд. У нас кроме пеленок для ребенка ничего с собой не было.
Поезд был битком забит ранеными солдатами. Мне не забыть, как один
солдат дал моему маленькому ребенку кусочек сахара и как он сосал
его. Так нам удалось наконец добраться до Москвы.
На вокзале милиция не пустила меня в город, потому что у меня не
было документов. Мы долго стояли в стороне, я плакала. Вдруг подошел
какой-то подполковник, взял ребенка на руки и провел нас с собой,
сказав что я его жена. Какая для нас была радость, когда мы вышли на
улицу около Курского вокзала! Мама села на тротуар и заплакала.
Мы наконец-то добрались домой. Папу похоронили без нас, в квартире
было пусто и холодно. Младшая сестра жила у подруги. Так закончились
наши страшные четырехмесячные скитания по фронту с ребенком на
руках.
Мы так и жили в своей квартире на Таганке. Во время тревоги я и мама
в убежище не бегали – нам уже было все равно, что будет. Зимой на
столе замерзала вода в вазе, а в водопроводе не было воды, и мы
ходили за водой далеко на колонку. Было много тревог и бомбежек, во
время которых сын обнимал меня и трясся. Долго пришлось хлопотать,
что бы восстановить денежный аттестат. Несколько месяцев ушло на
проверки. Хлеба не было, - те граммы, что сестра получала по своей
рабочей карточке, она делила с нами.
